Абиссинец 1890. Том 10 - Сергей Насоновский
— В нем наше добро, пасечное тоже. Им отдельное надо. Я сказала: после твоего возвращения обсудим.
— Съездим, поглядим. И с ними посчитаем, кто за что платить будет.
Саша подошла собрать посуду и, принимая мою миску, добавила тише:
— Константин Павлович еще про винтовку спрашивал. Надежную купить хочет, на случай беды. Деньги есть.
— А ты когда туда собрался? — тут же спросил Семен.
Я посмотрел на него.
— Еще не решил.
— Тогда завтра у Глеба Маркеловича свое забрать надо, пока сотни не ушли.
— Эх, ты шустрый, Сема. Еще хабар не забрал, а уже покупателя присмотрел, — улыбнулся дядя.
Рыжий кивнул.
— Мне и курень возводить, и конюшню, поэтому медлить нельзя.
Отец Василий улыбнулся, глядя на брата.
Крестный заговорил о телеграфе:
— Уже вторую комнату просят. Парамон сердится: к нему люди с депешами прямо через стол тянутся. Еще и с этим за лето управиться надо.
— Водоотвод после большой воды держится? — спросил я.
— Фомич постоянно проверяет. По старой ложбине вода идет, как и рассчитывали. Внизу только камня еще подсыпать пришлось.
— А Дорохин с Трофимовыми чего не поделили? — вспомнила Пелагея.
— Проезд к покосу. Одним через двор короче, другой там огород разбил.
— Прежде ладили? — спросил отец Василий.
— Ладили. Да и теперь бы обошлись без ругани. В объезд ездить придется.
Пелагея Александровна принялась разливать чай. Илька передал батюшке хлеб. Тот поблагодарил и спросил:
— А твои родные, Илларион, здесь живут?
— В гасяне. Дед с сестрой. Я здесь по службе бываю.
— Далеко ваш гасян? Священник туда захаживает?
— Бывает. Я крещеный, отец Василий. У нас весь гасян крещен.
— Давно?
— Я еще малым был. Только свои обычаи мы не бросили. Дед Пасса людей лечит, с духами общаться умеет. Я дедовому слову верю.
Отец Василий положил хлеб возле миски.
— Благодарю, что прямо сказал. Креститься можно за один день, а понимать принятую веру человек всю жизнь учится. Родных забывать она не велит. Познакомишь меня со своими стариками? Мне сначала послушать надо, как вы живете. А где во взглядах разойдемся, там и поговорим.
— Приезжайте, батюшка. Дед гостю рад будет.
— Благодарствую, Илларион.
Семен дождался своей кружки, но отставил ее в сторону. Расстегнул ворот, вытянул цепочку.
— Вась, глянь.
На ладони лежал потемневший крест с неровным краем. Василий наклонился, взял его двумя пальцами и повернул к свету.
— Мой.
— Матушкина насечка?
— Ее.
Батюшка выпустил крест, а Семен продолжал держать его на раскрытой ладони.
— Возле входа нашли. Я ведь тебя в доме слышал. Как ты вышел?
— В окно. Матушка меня из конюшни привела. Торопила, а я у двери шнурком зацепился. Она дернула меня за рубаху, крест и сорвался. Поднять не дала.
Семен кивнул.
— Я уже под полом был.
— Не знал я. Под лавку забился, когда они вошли. Матушка у порога осталась. Ее ударили, она упала. Потом дверь захлопнули. Уже дым шел, а она все пыталась подняться.
Василий провел ладонью по бороде.
— Я к ней полез. Она кричала: «В окно лезь!» Вытолкнул створку, вывалился во двор. Там и схватили. До коновязи донесли, поперек седла бросили.
Я подвинул к Семену кружку. Он даже не взглянул.
— А я по крышке бил. Думал, ты там рядом.
— Стук помню. Не разобрал откуда.
Семен спрятал крест под рубаху и застегнул ворот.
— Куда тебя увезли?
— Сперва в горы. Потом перепродали и за море увезли, к османам. Семь лет там пробыл.
— Батя тебя искал. Через купцов, через кого только не пробовал.
— До меня ни одной вести не дошло. Пока малый был, за скотиной ходил, со двора не выпускали. Потом другой хозяин купил. Тот у моря жил, посылал к пристани суда разгружать. Там я с одним матросом и заговорил. Когда тот ответил по-русски, я за рукав ухватил и отпускать боялся. Речь нашу понимал, только сам слова с трудом подбирал. Капитан к консулу меня передал. Через Одессу вернули. Четырнадцать мне уже было.
Семен придвинулся ближе.
— Почему же домой не пришел?
— В Одессе меня отец Кирилл приютил. Сам бы я без денег далеко не ушел. Он написал на Кубань, родных стал разыскивать. С хутора вы уже съехали, пришлось через правление узнавать. Ответ пришел: отец умер, а сын его, Семен Трофимович, погиб при пожаре.
Рыжий поднял голову.
— Я, что ли?
— Твое имя стояло. Помню, как сам по буквам перечитал. Я ведь не знал, что матушка тебя под пол спрятала. Думал, в горнице остался.
— Так это тебя погибшим записали, Вась. Меня казаки из голбца вытащили. Батя потом новый курень ставил, мы там и жили.
Василий смотрел на брата.
— Выходит, когда ответ готовили, имена наши перепутали.
— А ты поверил.
— Поверил. Ответ пришел из тех мест, где нас знали. Про отца день смерти указали, про тебя написали, что вместе с матушкой сгорел. Я и решил, что один остался.
Семен поднес руку ко лбу, прикрыв глаза.
— Меня после батиной смерти его товарищ к себе взял. Потом служба, Африка, сюда перебрался. А ты все это время жив был, выходит…
— Выходит, Семка, — ответил Василий. — Поминал вас обоих за упокой. Столько лет.
Я опустил взгляд. Семен нащупал под рубахой крест, сжал его сквозь ткань.
— Батя тебя до последнего ждал.
Пелагея Александровна подошла с чайником, но не стала ничего спрашивать. Долила чаю Василию, потом Семену. Рыжий обхватил кружку обеими ладонями.
— А в монастырь как попал?
— Через того же священника. Он с новоафонскими монахами знаком был. Меня передал им, когда выяснилось, что домой возвращаться не к кому. К пятнадцати годам уже при обители жил. Работал, учился. Сперва даже за чтением поспевать не мог.
— Небось за нас двоих потом начитался.
Отец Василий улыбнулся.
— В семнадцать в семинарию поступил. Настоятель помог подготовиться. Шесть лет учился, потом на Новый Афон вернулся. Мальчиков грамоте и Закону Божию учил.
— А постриг, когда приняли, отец Василий? — спросила Акулина Никитична.
— В прошлом году, как двадцать пять исполнилось. К тому времени курс богословских наук окончил, учительское послушание нес. Разрешение получил. А в священники только этой зимой рукоположили, после диаконского служения.
— Значит, сперва учились, потом уж решили? — уточнил крестный.
— Решил раньше, Степан Анисимович. Только одного решения мало. Надо было проверить, смогу ли так жить. Настоятель мне прямо говорил: «С горя проситься в монахи легко, а обеты на всю жизнь даются».
Семен посмотрел на него.
— А теперь, когда меня нашел?
— Теперь брат у меня есть, Семка. От обетов мне ради этого отказываться незачем. Знать, Господь так устроил, чтобы ты своей дорогой пошел,