Иван Великий 4 - Михаил Шерр
Слушать мастера мне очень приятно. Я окончательно решил перестать изобретать велосипед и не делать Русь родиной слонов. Чем дальше, тем чаще передо мною встает проблема с введением новых терминов и слов или проведением адаптации уже существующих под возникающие потребности дальнейшего развития.
Вводить новые слова и термины это значит массово тянуть в существующий русский язык иностранщину. Но адаптация уже существующих русских слов очень часто настоящее изнасилование моего мозга. Дай и разумности во многом недостаточно.
Вот взять структуру армии и звания. В знакомой мне Советской Армии: отделение — сержант, взвод — замкомвзвода старшина, командир лейтенант, рота — капитан, батальон — майор, полк — полковник, дивизия — генерал. Промежуточные звания не берем. В Императорской армии тоже все понятно.
А сейчас? Десяток — десятник, в общем годится заместо отделения. А дальше? Полусотня и полусотник, с натяжкой может годиться как замена взвода. Сотня и сотник и рота вполне. А вот дальше батальон. А у меня сразу же полк. Что придумывать, полуполк? Это просто с военной точки зрения не совсем удобно, как и полусотня. Подразделения должны быть в данном случае меньше, а их количество больше, в полку два линейных полуполка это неразумно и в бою не очень удобно, всегда в мировой военной истории подразделений в частях три и больше.
Поэтому, возможно, уже этой весной структура моего стрелецкого войска и звания в нем я пересмотрю. А везде, где надо и привычно лично мне, я буду вводить привычные мне названия и понятия. И русский мастер, рассказывающий нам об внесенных усовершенствованиях в печатную машину Гутенберга, говорит противовес, рычаг и тимпан. Тимпан от греческого слова, означающего барабан или бубен. А вот совершенное мне лично по своему происхождению слово фришкет или фрашкет я решил не использовать, пусть будет защитная рамка. Просто и понятно.
— А где будет всё остальное: словолитня, пуансонная мастерская, наборная, красочная, переплетная мастерская, склад, и вырыли уже колодец? — я спрашиваю у мастера о всех остальных производственных помещениях типографии, по моей задумке в одном месте было сосредоточено полностью печатное производство, кроме конечно бумажного.
— Уже почти всё здесь, государь. Осталось только полностью закончить с литейкой, пока еще приходится полагаться на помощь оружейников. Они нам еще помогают с изготовлением литер. Мастер Иоганн Генрихович говорит, что типография должна заработать к сентябрю, но я думаю, что мы сможем начать раньше, — мастер отвечает так спокойно и уверенно, что мне сразу же хочется, чтобы было так, как он.
Мне очень захотелось поверить этому русскому мастеру, который у меня сразу же вызвал симпатию.
— А почему ты в этом уверен? — улыбнувшись, уточняю я.
— Так говорит господин Сиротин. Он сделал макет печатного станка и разобрался во всем так, что наверное печатное дело знает теперь лучше немцев, — комплимент, высказанный в адрес Алексашки, меня не удивляет, он действительно гигант мысли, у которого потрясающе могучий ум, который мне даже не с кем сравнивать из тех, кого я когда-либо встречал на своем жизненном пути. И кроме этого у него такие золотые руки, что кажется, что он может на этом свете делать абсолютно всё.
— Ну если так говорит господин Сиротин, то значит так и будет, — смеюсь я. — Ему можно верить. А где второй немец?
— Он уже второй день не выходит из пуансонной мастерской, даже сегодня ночевал там. Что государю еще показать? — спрашивает мастер, я вижу, что ему надо уйти, он пару раз оглянулся через плечо, посмотрев на то, как идут работы на самом первом станке.
— Ничего, а тебе я думаю надо идти продолжать работать.
Мастер отошел от нас к своим рабочим, а мы с Ефросином, выйдя из здания строящейся типографии, отправились дальше осматривать строительство будущего университетского городка. Смотреть собственно было не на что, обычная для нынешней Руси стройка.
А вот посетить единственное уже построенное здание комплекса Училища стоило. В самой обычной уже построенной избе со своей мастерской разместился Алексашка.
Он с моего разрешения набрал себе команду помощников: четверых юношей и двух девиц. Все в возрасте от шестнадцати до двадцати. Деревенских из моей воробьевской вотчины двое, девицы москвички. Что он интересно сказал родителям девушек семнадцати и восемнадцати лет, чтобы они отпустили их работать у него, а самое главное жить не дома. Он правда разместил их не абы как, в нашем Воробьевском дворце, благо места там еще много, мы пока в нем еще не живем.
Но поразмыслив над этим, я понял, почему они на это решились. Для девиц практически с самого социального дна, обе были из семей поденщиков, это был лотерейный билет: их родители хорошо знали, какое положение в моем окружении занимает Алексашка. И отлично понимали, что Великий Князь их дочерям уже не даст пропасть. Но девицы судя по всему еще и умницы.
Со своей командой, в которую Алексашка сразу же включил двух часовщиков, итальянца и грека, он занят завершающими работами над созданием эпохального технического устройства: маятниковых часов.
Глава 11
В знакомых мне учебниках истории двадцатого века было написано, что в 1583 году девятнадцатилетний Галилео Галилей находился в Пизанском соборе и обратил внимание на раскачивание паникадила, большой люстры подвешенной перед алтарем храма. Из этих наблюдений он сделал кой-какие выводы, и в конце жизни пытался сконструировать маятниковые часы, но дальше разработок дело не пошло. И только в 1656 году механические часы с маятником собрал Христиан Гюйгенс — голландский математик, физик и астроном.
Но в нынешней истории уже практически созданы в конце января 1459 года первые в мире маятниковые часы в окрестностях Москвы в великокняжеской резиденции в селе Воробьево.
Я еще со школьной скамьи хорошо помнил формулу Гюйгенса периода малых колебаний