Иван Великий 4 - Михаил Шерр
Ермолин и Андрей тоже как положено поклонились, и я без лишних слов протянул Ефросину грамоты с текстами моих указов о создании Учительного приказа, Училища книжности и мастерства и о назначении ректором Училища Георгия Трапезундского.
Ефросин очень быстро прочитал протянутые грамоты, и я сразу же подал ему составленный мною свод научных знаний. В нем я специально поставил много вопросительных знаков напротив многого, что еще сейчас не очевидно или требует какого-то доказательства.
Ефросин быстро прочитал и его и вопросительно посмотрел на меня.
— Это, отче, знак вопроса, — объяснил я значение еще неведомого на Руси знака препинания.
— Я это понял, государь, — сразу же ответил мне Ефросин, и я тут же продолжил.
— Я хочу, отче, посадить тебя ведать Учительным приказом. Ты должен будешь сделать так, чтобы эти знаки вопроса исчезли и чтобы Русь стала вселенским центром премудрости и книжности. Достойнее тебя на всей Руси нет.
Ефросин от такого поворота растерялся, но за свои недолгие монастырские годы он похоже преуспел не только в книжности, но и в смирении.
Он преклонил главу в поясном поклоне и смиренно произнес:
— На всё воля Господня, господине. Аз же, грешный, не смею ослушаться.
— Пойдем, отче, начнешь осматривать свое новое хозяйство, — краем глаза я вижу ошарашенные лица греков. Ермолин же в отличие от них сохранял невозмутимость.
Я уверен, что сейчас мое окружение, да и вообще все, кто в той или иной форме причастен к моим деяниям, уже ничему не удивляются, или по крайней мере научились скрывать это.
Осмотр мы начали с типографии. Ее строительство в полном разгаре, но уже кое-что можно использовать.
Иноземцам, прибывающим к нам, хорошо объясняют правила этикета на Руси, и они все делают быстро и правильно, но большинство как-то не так, сразу же видно, когда мне кланяется наш человек, а когда иноземец. Но возможно, что это не так и это просто игра моего воображения.
В типографии только один Вайс, я еще с ними не знаком, и Андрей быстро говорит мне, что это мастер, которого все уже зовут Иоганном Генриховичем.
Он степенно кланяется мне и приветствует меня на очень ломаном русском:
— Здрав буде, государь.
— Здрав буде и ты, мастер Иоганн, — отвечаю я и тут же перехожу на немецкий. — Покажи нам, мастер, свои печатные листы.
Образцы будущей продукции держит русский ученик, стоящий у мастера за спиной, которому немец жестом показывает подать их мне. Юноша тут же с поклоном протягивает их мне и произносит приветствие:
— Здрав буде, государь.
— Здрав буде и ты, — отвечаю я, беру два протянутых листа и подаю один из них Ефросину.
Это листы первого творения Иоганна Гутенберга, изданной им Библии. Она естественно на латыни. Я без труда про себя начинаю читать и сразу же узнаю пролог-посвящение, обращенный к Феофилу Евангелия от Луки.
У Ефросина такой же лист, и он сразу начинает читать на латыни. Делает это он достаточно бойко и самое главное, на мой взгляд, правильно. Прочитав несколько стихов, он остановился, как-то интересно прищурился и начал переводить. Я сразу же заметил, что его перевод звучит немного иначе, чем текст Кирилла и Мефодия.
Это произвело на греков, которые пошли следом за нами, и на немца впечатление, которое сложно описать словами. У них уже естественно сложилось какое-то мнение об общем уровне развития русского народа, и наверняка они считают нас во многом дикарями. А тут молодой русский монах свободно читает латынь и тут же переводит на русский. Это определенно разрыв всех шаблонов, наверное еще больший, чем Великий Князь, свободно изъясняющийся на греческом и немецком и читающий латынь.
— Вот здесь, отче, будет типография, где такое же будем печатать и мы, — я обвожу рукой пространство вокруг.
— И когда, государь, это будет, — Ефросин спрашивает так буднично, что я даже немного оторопел.
Его похоже печатный текст совершенно не удивил, типа того, что чудес на все много и мы еще и не то видели.
— К осени, отче, — уверенно отвечаю я.
В этот момент к немцу подходит какой-то русский подмастерье и что-то говорит ему на ухо. Челяднин докладывал мне, что на Москве была проведена мобилизация среди наших людей, имеющих какие-либо контакты с иноземцами и более-менее знающих языки: греческий, итальянский и немецкий. Таких оказалось несколько десятков знатоков немецкого и итальянского и больше сотни греческого.
Большинство из них временно, а некоторые скорее всего постоянно, особенно более-менее молодые. Поэтому подошедший к немецкому мастеру русский подмастерье и сказавший ему что-то меня не удивил.
— Государь, — немец обратился ко мне на русском, но тут же продолжил на немецком, — дозволь отойти, надо срочно идти смотреть, что отлили. Мы сегодня начали лить первые русские литеры.
— Конечно иди, — я отпускаю мастера, и он бегом покидает меня вместе с подмастерьем.
Мы же с Ефросином начинаем с любопытством осматривать то, что происходит вокруг нас. Достаточно большое помещение вероятно будет сердцем типографии, здесь я насчитал ровно двадцать печатных станков, которые здесь собираются, причем находящихся на разных стадиях сборки, два из них собираются видимо какими-то ударными темпами. Для того чтобы вовремя начать здесь работы, пришлось после Рождества собрать весь кирпич, имеющийся в Москве. Фундаменты, на которых установили печатные станки, должны были быть очень основательными, и на их создание ушла уйма кирпича.
К нам сразу же подошел и замер на некотором отдалении русский мастер, занятый на сборке печатных станков.
Я хорошо знал, как была устроена первая типография Гутенберга, и во время святок, когда мы с Андреем и Алексашкой обсуждали все вопросы, связанные с книгопечатанием, внес в нее усовершенствования.
Станок Гутенберга это на самом деле гениальная машина, простая и в то же время потрясающе функциональная. Но почти сразу же были видны возможности ее усовершенствования, которые были «очевидными» шагами по повышению эффективности и были сделаны в следующие 150 лет.
Поэтому я повернулся и жестом подозвал к себе мастера, стоящего метрах в трех от нас. Он тремя огромными шагами приблизился и склонился в поклоне.
— Здрав буде, государь, — и сразу же, — благослови, отче, — я ответил первым. — Здрав буде и ты, мастер, — и когда мастеру ответил Ефросин, попросил его, — расскажи, чем наш станок будет лучше немецкого.