Иван Великий 4 - Михаил Шерр
Организацией технической части книгопечатной мастерской занялся Алексашка и наш главный оружейник, ее непосредственным строительством естественно Ермолин, а всеми оргвопросами сам Челяднин. К моему выздоровлению работы уже развернулись на полную катушку.
Типография строится в Воробьево, как и будущий Московский университет, который сейчас будет носить название Училище книжности и мастерства. Территориально оно будет расположено почти точно там же, где знакомый мне комплекс МГУ, построенный в двадцатом веке на Ленинских горах, также как и в двадцатом веке, сразу же за околицей Воробьево. Только там села уже нет, а сейчас здания начали строить немного, на пару десятков саженей, вглубь гор. Кирпичная мастерская уже начала выпуск продукции, и типография стала объектом номер один.
Всего для работы в ней привлечено уже почти сто человек. И Алексашка, который главный в этом деле, гарантирует, что первого сентября наша типография даст первый печатный лист. Если бы конечно было уже готовое здание для типографии, то возможно речь бы шла даже о более раннем сроке. Но даже и первое сентября будет фантастикой. И первой печатной книгой будет конечно Апостол.
И первым делом после доклада я поехал в Воробьево на строительство типографии и Училища.
На территории Училища первым делом была построена училищная приказная изба, которую я сразу же назвал прорабской. Там меня ждали трое человек. Первым был ректор Училища Георгий Трапезундский, греческий философ и ученый, один из пионеров итальянского Возрождения. Ему за шестьдесят. В Италию из Константинополя приехал уже после подписания Флорентийской унии и быстро освоил латынь, стал преподавать ее и занимался переводами греков античности.
Несколько лет назад его обвинили в том, что он спешил получить обещанные вознаграждения и допустил небрежности в своих переводах. Это вызвало гнев римского папы, он был вынужден покинуть Рим, и он начал думать о том, чтобы покинуть Италию. И в этот момент к нему приехал посланец нашего посла Толбузина. Семену Ивановичу Георгий честно рассказал о причине опалы и поклялся, что если посольство возьмет его с собой на Русь, он никогда в своей работе больше не допустит подобного.
За недели, проведенные в Москве, он уже прилично освоил русский и общается без переводчика. Но для меня это не имеет никакого значения, так как я уже без натяжки могу сказать, что греческий знаю в совершенстве. У Георгия уже начались пробы пера с переводами греков на русский. И попутно он правит свои огрехи в переводах на латынь.
Вместе с ним меня встречает Александр Ралев, первый представитель этой семьи знаменитых византийских дипломатов, сам предложивший свои услуги нашему посольству. После чина миропомазания в Успенском соборе и последовавшей за ним литургии он попросил встречи со мной после моего выздоровления.
Третьим был наш строитель Василий Дмитриевич Ермолин.
Еще подъезжая, я в очередной раз поразился нынешнему умению русских строителей. Как историк я о нем знал, но в реальности всё оказалось просто ах. Придумать такой строительный конвейер и поставить всё на поток — это нечто. И сейчас я в очередной раз вижу, как деревянные здания, которые скоро станут учебными и жилыми корпусами Училища, растут в буквальном смысле на глазах даже несмотря на зиму.
Но ничего мне с ними обсудить не удалось, потому что в буквальном отношении сразу же следом за мной к прорабской избе подъехал возок, который сопровождал десяток совершенно незнакомых мне воинов.
По их внешнему виду было ясно, что приехали они очень издалека и очень устали. У меня в груди сразу же что-то екнуло от предчувствия чего-то совершенно неожиданного.
Поспешивший узнать, в чем дело, Андрей бегом вернулся ко мне.
— Государь, монах Ефросин из Белоозера.
Потрясенный до глубины души, я поспешил выйти и подойти к возку, из которого не выходил, а чуть ли не буквально выползал монах Белозерского монастыря Ефросин. Это что-то запредельное: за такой короткий срок мой гонец доехал до монастыря, Ефросин из монастыря до Москвы. Я бы еще понял, если бы гонец и Ефросин туда и обратно постоянно ехали верхами одвуконь, меняя их на каждой почтовой станции.
Но Ефросин ехал в возке, и как они успели это сделать, мне непостижимо. Но факт есть факт. И если подумать, то всё становится понятно.
Белозерский монастырь это еще совсем недавно удельное Белозерское княжество, которым еще недавно владел мой двоюродный дядя Михаил Андреевич, удельный князь Верейский, Белозерский и Вышгородский. Он у нас последний настоящий удельный князь. Видя, к чему идет дело, он сам отказался в мою пользу от Белоозера и Вышгорода. Не зная достоверно всех обстоятельств этого, архимандрит вероятно напридумывал себе неизвестно что, а тут еще приказ Великого Князя о переводе монаха Ефросина в Москву. Никто его, я думаю, не переубедил, что я не гневаюсь по наследству от отца на него за то, что он принял опального князя Василия Ивановича Корецкого. Мне правда совершенно непонятно, с чего все решили, что князь был опальным.
Живя в двадцатом веке, я мог только предполагать, кем был в миру этот легендарный монах по имени Ефросин. Но здесь я точно знаю, кто он такой, и от этого мое преклонение перед ним только увеличилось. Сей через три года, в 1462-м, ему будет двадцать пять, и как историку двадцатого века он известен мне уже с этого года как русский книжник-интеллектуал, эрудит-прагматик, первый наш без сомнения энциклопедист и вестник предвозрожденческих веяний на русской почве. Мой приказ, чтобы он приехал со своими уже начатыми трудами и книгами, с которыми он работает, я думаю, что еще больше увеличил панику, охватившую белозерского архимандрита.
Испытывая глубочайшее уважение к Ефросину, я преклонил голову перед ним, как духовным лицом, к которому я испытывал глубочайшее уважение, граничащее с каким-то чуть ли не мистическим безграничным восхищением мощью его интеллекта, происхождение которого мне было совершенно непонятно и непостижимо.
— Благослови, отче, — произнес я.
Мое поведение и слова видимо так потрясли Ефросина, что он даже растерялся и ответил мне после некоторой паузы.
— Бог благословит тя, государь.
— Пойдем, отче, не хочу томить тебя неведением, зачем я приказал тебя перевести в Чудов монастырь.
В прорабской избе я представил Ефросину присутствующих:
— Это, отче, Георгий Трапезундский, большой греческий книжник, Александр Ралев, византийский дипломат, они прибыли к нам из Италии с нашим посольством, посланным туда в прошлом году чтобы привезти на Русь ученых мужей, строителей и разных мастеров,