Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин
К концу кофе Арина уже не сводила с нее глаз. За соседним столиком две девушки примеряли к платью украшения, и Александра Владимировна заметила негромко, где такую работу брать не стоит — сухо, по делу, называя имена и порядки, о которых Арина только слышала. Говорила она без нажима, и оттого в ней все яснее проступало то, чего Арина не могла не признать: откуда-то она это знала, и говорила об этом как человек разбирающийся в деле.
— Где вы получили образование? — не выдержала Арина.
Александра Владимировна поставила чашку.
— У себя дома, как и вы, — сказала она. — Я была дворянкой. Вот только родители от меня отреклись.
Арина, которая уже мысленно поставила ее на полступени ниже себя, замерла.
— За что?
— За своеволие. В семнадцать лет я вышла замуж за человека не нашего круга. Меня вычеркнули из рода, — она сказала это без горечи, как говорят о погоде, — и я уехала в Петербург. Муж умер от лихорадки через три года, оставил меня с девочкой на руках. Сначала я сдавала вещи, потом бралась за все, что было мне по силам: переписка, шитье, уроки. Под конец мы с дочкой уже жили впроголодь, я не жила — тянула. Однако недавно мне посчастливилось. Меня нашел Роман и предложил работу компаньонкой Анастасии Петровны. Вот и вся моя биография, Арина Борисовна.
— А почему родители не оставили вам хотя бы части? — спросила Арина.
— Потому что им это было ни к чему, — сказала Александра Владимировна спокойно. — Кроме меня у них есть сын — наследник. Будь я одна, они, может, и потерпели бы меня — чтобы род не пресекался. А тут терять было нечего. Да и вообще род можно продолжить иначе: взять в семью племянника, усыновить, ввести в род, дать ему наше имя. Тогда дочь и вовсе не нужна.
Она говорила о своих родителях, и в голосе ее не было ни обиды, ни укора, только та холодная ясность прожитых лет и невзгод, которой Арина еще не нажила. Девушке же от этой ясности стало нехорошо.
Она вдруг поняла, что держало ее отца все это время при ней мягким. Сына у Михайловых не было. Родственники были, да только жили от Царицына далеко, где-то под Тамбовом, и о них в доме говорили так, будто их и нет. И Арину терпели, потому что помимо нее продолжать род было некому: был уговор с мужем, что один из детей войдет в род и возьмет фамилию Михайловых. Только детей не вышло, вышел развод, и осталась Арина одна.
А что дальше? Теперь она раз за разом гневала отца, от чего он постоянно поминал монастырь и как хочет ее туда сдать. И все из-за того, что она не может удержать свое женское естество в узде. Сначала был Кулаков, что привело к скандалу, потом дорога, а в дороге — Скородубов, который уже отписал в Царицын. Письмо шло, но шло оно не в пустоту: отец его прочтет. И если он задастся целью пристроить род иначе — а он человек обстоятельный, из тех, кто сперва думает, а после уж делает раз и навсегда, то ведь может и найти племянника под Тамбовом. И пока она живет здесь, в столице, там и бумаги составят, и введут его в род. А ее тогда куда? Может, потому отец ее и отослал, чтобы она не видела ничего этого и не смогла помешать?
От этой мысли у Арины похолодели пальцы, которыми она держала чашку. Петербург, наряды, знакомства, дом, куда ее впустят — все это стояло на деньгах отца и на его терпении. Но и того и другого она могла лишиться в один миг.
— Что с вами? — спросила Александра Владимировна.
— Холодно тут у вас, — сказала Арина и улыбнулась. — Так мы в театр-то пойдем?
— Пойдем, — ответила та. — Непременно пойдем. Но не сегодня — надо заранее билеты приобрести.
Арина кивнула, расплатилась и до самого дома была весела и разговорчива, а в квартире, оставшись одна, села к столу и велела Ирине подать бумагу и чернила. Напишет она отцу сама, нынче же, и напишет прежде, чем до него дойдет письмо Скородубова. Пусть отец увидит, что дочь его в столице живет прилично, при почтенных людях, что ее принимают и ей рады. Хуже ее письма будет только ее молчание.
* * *
Петербург. Зал Дворянского Собрания
За дорогу Петру Егоровичу разговорить своего спутника так и не удалось. Стряпчий отвечал учтиво, охотно рассуждал о петербургских порядках, о том, как дорожают дрова, о ценах на извозчика, один раз даже посетовал, что столичные дела длятся дольше, чем уездные — и ни одним словом не приблизился к тому, о чем его спутник весь путь думал. Спросить в открытую Петр Егорович не решался, а подбираться стороной не умел. Так и доехали.
У подъезда швейцар взял у них верхнее платье и сказал офицеру «пожалуйте» с такой готовностью, будто видел его тут каждый день.
В зале громкий звук ударил в уши.
Петр Егорович остановился и поморщился — не от громкости даже, а от того, как это не вязалось с местом. Зал был тот самый, огромный и торжественный, каким положено быть дворянскому собранию, но стулья стояли рядами вкривь, на пюпитрах лежали листы, в дальней половине, у окна, сидела его дочь в компании с какой-то девицей с бумагами на коленях, а на сцене играли вовсю, будто зал был полон. Барабан грохотал так, что в груди отдавало, контрабас гудел под ним, гитары шли вперебой, и голос Романа — а это был он, офицер узнал его со второго такта — летел над всем этим, широко и размашисто.
Офицер стоял и слушал.
Слов он не разбирал — только отдельные: про баню, про чистоту, да еще что-то на выходе, сказанное не с молитвой, а с усмешкой и каким-то молодецким задором. Чем дальше шла песня, тем больше