Храм - Клод Опусов Старший

Ему сказали: выйди завтра и стань на горе перед Господом — Господь пройдёт. Наутро прошёл ветер, большой и сильный: он разваливал горы и крошил скалы перед Господом, и камни катились по склонам, — но не в ветре Господь. После ветра — сотрясение: земля ходила под ногами, как спина идущего вола, — но не в сотрясении Господь. После сотрясения — огонь, но не в огне Господь. После огня — голос тонкого ветерка, и там Господь.

Ветер, сотрясение, огонь — так проходит колесница: над расселиной Моисея тоже прошёл горячий ветер, как из открытой печи. Господь был не в них, а в том, что пришло после, когда всё улеглось. Голос, которого наш дом ждёт из-за крыльев херувимов, Илия услышал у старого поста, в пещере, — тихий, как ветерок перед светом. От сгиба мы ждём света; Илии дали голос, и голос был тих. Может быть, мы ждём не того. Пишу и это против нас.

Илия услышал, закрыл лицо милотью, вышел и стал у входа в пещеру. Голос спросил снова: что ты здесь, Илия? Илия ответил то же самое, слово в слово. Кто спрашивает дважды, тот ждёт другого ответа; другого Илия не дал. Ответ у него был один — у Ахава, на Кармиле и здесь.

Тогда ему сказали: возвращайся своей дорогой, в пустыню Дамаска. Помажешь Азаила — не Асаила, брата Иоава, — в царя над Сирией; Ииуя, сына Намессия, — не пророка Ииуя, сына Анании, о котором писал отец, — в царя над Израилем; Елисея, сына Сафата, из Авелмаулы, — в пророка вместо себя. Кто уйдёт от меча Азаила, того убьёт Ииуй, а кто уйдёт от меча Ииуя — того Елисей. Семь тысяч ты оставишь в Израиле: все колени, что не гнулись перед Ваалом, и все уста, что ему не кланялись.

Дамаск — удел Адада, младшего сына Господина Командования, а царя туда назначают с Хорива: Командование помазывает и в уделе Адада. Илия сказал «остался я один» — ему назвали семь тысяч. Азаила и Ииуя, пока я пишу, не помазал никто: что велено на Хориве, делается не сразу и не всегда руками того, кому велено. Из троих Илия нашёл одного — того, кто шёл за плугом.

Илия ушёл оттуда и нашёл Елисея, сына Сафата, в поле у Авелмаулы. Земля там после дождя стала чёрной и мягкой, и пахали её впервые за три года. Перед Елисеем шли двенадцать пар волов, сам он шёл при двенадцатой. Двенадцать пар держит не всякий дом: Сафат был человек крепкий, а сын у него пахал сам. Илия прошёл мимо и, не останавливаясь, бросил на него свою милоть — ту, которой закрывал лицо у пещеры. Елисей оставил волов, догнал его и сказал: дай я поцелую отца — и пойду за тобой. Иди, вернись, ответил Илия: что я тебе сделал? Отпустил — и не отпустил: милоть осталась на Елисее. Елисей вернулся, взял пары волов, на которых пахал, и заколол их, мясо сварил на их же упряжи — ярмо и дышло пошли в огонь — и роздал людям. С соседних полей сошлись на дым и ели стоя, не спрашивая, по какому случаю: мясо после трёх голодных лет не спрашивают. Потом Елисей встал, пошёл за Илией и стал ему служить.

Двенадцать пар — опять двенадцать: двенадцать камней было у Илии на Кармиле. На гумне Орны волы тоже пошли во всесожжение, а их ярма — на дрова; так записал Садок. Ни там, ни здесь не оставили себе того, на чём пахали.

Служить Илии стал сын Сафата. Отрок ждал в Вирсавии, сколько было велено, и дольше; потом пришёл к нам — идти ему было больше некуда. Он стоял у ворот Дома в пыли, с пустым кувшинчиком у пояса, и спросил у левитов не о Хранителе и не о жертве, а где здесь берут воду. Его поставили носить воду к медному морю, как гаваонитяне носили её к Шатру. Говоря со мной о Господе, он и теперь говорит «твой Бог», как говорила в Сарепте та женщина. Царь Соломон при освящении просил и за чужого, который придёт из дальней земли ради имени, — прадед записал. Когда перед светом над двором Дома поднимается тонкий ветер, отрок останавливается с кувшином на плече и слушает. Я его не тороплю.

У Ахава два дома. Один — в Самарии, на горе, которую его отец купил у Семира за два таланта серебра; другой — внизу, в долине, в Изрееле. При изреельском доме есть гумно, а за гумном, через межу, начинался виноградник Навуфея изреелитянина. После засухи, когда Адад снова повёл дожди с моря, лозы в долине пошли в рост так, что их видно было с царской кровли. Ахаву захотелось сделать из этого виноградника огород: близко к дому, зелень носить недалеко.

Виноградник был старый. Лозы у Навуфея лежали на каменных подпорах, как кладут там, где сажал ещё дед, а у межевого камня стояла смоковница, под которой в жару сидел сторож. Лозу людям дали после воды — так в табличках Энки: Ной получил её первым и вырубал под неё уступы на склоне. Сажают её на своём, и живёт она дольше того, кто сажал.

Ахав пришёл к Навуфею сам, с одним отроком, и говорил с ним у межевого камня, как говорят с соседом: царь стоял на своей стороне, на утоптанной земле гумна, Навуфей — на своей, между лозами. Отдай мне виноградник, сказал Ахав; дам тебе другой, лучше этого, где сам выберешь, а хочешь — серебро, сколько он стоит. Навуфей помолчал и ответил так, что отрок запомнил каждое слово: да не даст мне Бог мой, чтобы я отдал тебе наследие отцов. Сказал — и не сошёл со своей стороны камня, пока не ушёл царь.

Так рассказывал мне левит из Изрееля — из тех немногих, что ещё живут на севере и ходят в Дом к празднику шалашей. Дом его стоит у тех самых ворот, куда потом привезли письма. Рассказывал он той осенью, на праздник, стоя у медного моря, и смотрел на воду, а не на меня: так рассказывают то, что не хочется помнить.

Навуфей сказал не «не хочу», а «не даст Бог». Межи