Волкодав 2 - Аристарх Риддер

— Это да.

Я взял ключ и пошёл в подвал.

В кладовой пахло нафталином и старой шерстью. Четыре одеяла солдатского образца, четыре плоские подушки, четыре наволочки — взял в стопку, прижал подбородком, поднялся обратно. Простыни не брал.

Времена нынче стальные, не плюшевые, и от одной ночи на жёсткой лавке никто, в общем, не разваливается. Но учитывая то, через что эти четыре прошли за последние полгода, совсем уж скотиной быть не хочется. Тем более что цена вопроса — четыре одеяла из казённой кладовой.

На третьем этаже я сложил стопку на стул у двери своей комнаты и сел ждать Чарли.

Чарли вернулся минут через сорок. Поднялся, держа в руках два бумажных пакета и большую жестяную банку из-под кофе, тёплую снизу. Что именно он там взял, я не спрашивал. Раз взял значит годится.

Я забрал у него пакеты, поставил их сверху на стопку одеял и поднял всё разом. Со стороны я в этот момент выглядел, очевидно, не как федеральный агент Бюро расследований, а как официант в плохой гостинице, обслуживающий ночной заказ четырёх постояльцев с очень своеобразным заказом.

Усмехнувшись я пошёл к девушкам.

— Это чего такое? — подозрительно скривилась Нюрка и кивнула в сторону пакета с едой, который я положил на столик в комнате для задержанных.

Комната эта, к слову, оказалась куда лучше, чем я ожидал. К стыду своему, должен признаться, что я так и не изучил всё федеральное здание целиком. Нет, часть камер для задержанных я уже видел, само собой, как без этого — всё-таки после наших рейдов по делу Возняка задержанных было несколько сотен, и часть из них я опрашивал лично. Но другая, притом значительно большая, доставалась моим коллегам — Коксу, Пейну и прочим. Вот как раз эта комната и выпала из моего поля зрения. Она оказалась большая, рассчитанная человек на десять, а занятых коек было всего четыре. И, надо отдать должное задержанным, ну или спасённым женщинам, они, не дожидаясь команды или разрешения, сами стащили со всех коек одеяла, которые, к слову, здесь имелись по умолчанию. Пусть плохонькие, худые, серой некрашеной шерсти, но всё-таки имелись. Так что хоть какой-то, но уют девушки себе создали. Хотя моя доставка их положение всё равно явно улучшила.

— Как что? Сама подумай, что это.

— Пахнет чем-то скоромным, — поморщилась Нюрка.

— Ну, извини. То, что сегодня Филиппов пост, я как-то не подумал, да и не до того было. Но, если хочешь, можешь свою порцию отдать подругам. Не думаю, что кто-то будет против.

— Ага, сейчас, так я этим коровам и отдам.

Самая, видимо, языкастая из моих подопечных тут же взяла причитающуюся ей порцию. И спустя несколько секунд за ней потянулись и остальные.

Я дождался, пока девушки поедят. Ели они, к слову, аккуратно, но по-простецки, никаких особых манер я не заметил, — хотя, если уж на то пошло, даже если ты дворянского чина, после всего, что с тобой было, эта внешняя выучка может и стереться. Или нет, кто его знает. В любом случае, поели они быстро, и пришла пора разговоры разговаривать.

— Ну, давай, — обратился я к Нюрке, закурив. О комфорте некурящих здесь речи пока не шло, да и вентиляция в помещении была парадоксально хороша, в том числе из-за открытого окна. — Рассказывай, как ты докатилась до такой жизни. Ну и заодно про своих подружек-молчуний поведай.

— А ты что мне, поп, чтобы я тут перед тобой исповедовалась?

— Не поп, — усмехнулся я.

Хотел было продолжить, но боль, вроде бы ушедшая, неожиданно вернулась, и ногу, простреленную ещё под Архангельском, пронзил резкий тычок шила. Я скривился, а потом резко встал. Это помогло. От смены позы боль прошла, но садиться обратно я не стал, а, заложив руки за спину, принялся мерить шагами комнату.

— Не поп, — снова сказал я. — Но и ты мне, если уж на то пошло, никто. Однако ж вместо того, чтобы лежать сейчас в том лесочке с простреленной головой, ты тут сидишь и сосиски уплетаешь. А утром проснёшься, умоешься, причешешься и дальше будешь жить. Хотя да, я тебе никто. Так что попридержи язычок и отвечай на вопросы, когда тебе их вежливо задают. Тем более, человек я, конечно, добрый и отзывчивый, но проблем что тебе, что твоим подружкам устроить могу очень и очень просто. Вы, в конце концов, считай, в тюрьме. И как и когда вы отсюда выйдете, зависит от меня и моих товарищей. Ну что, исповедоваться будем, дочь моя? — усмехнулся я.

Взглянув на меня тяжёлым взглядом, Нюрка помолчала пару секунд — и принялась рассказывать.

История у этой простой русской бабы оказалась обычной для собачьего времени, но от этого не менее горькой. Жила она себе в тихом, спокойном Симферополе. Отец у Анны был путевым обходчиком, зарабатывал, по тамошним меркам, неплохо. И казалось, что у большой семьи всё хорошо и впереди ещё лучше. Деньги водились, сыновья подрастали, росла дочка Аннушка. Что может плохого случиться, когда в доме порядок, любовь и достаток?

А потом случилась война.

В четырнадцатом году в армию забрали двух старших братьев. В шестнадцатом — ещё одного. А уже в семнадцатом отца перевели в Могилёв. Не в действующую армию, нет, по специальности, на железную дорогу, но какая разница — это тоже, считай, что фронт. И осталась Анна с матерью вдвоём. В сентябре семнадцатого пришло последнее письмо с фронта — печальное. Одного брата убили. Ну а потом пошла уже русская смута, или революция, кому как удобно. Вполне возможно, что сейчас оставшиеся двое братьев воюют, притом друг против друга. Гражданская война — дело такое, в ней правых и виноватых одних от других отличить очень сложно.

Ну а что Анна? Анна оказалась под немцами. Когда кайзеровская армия оккупировала Крым, Симферополь, естественно, этой участи не избежал. А потом туда же добрались и красные, и махновцы какие-нибудь забредали, и кого там только ни перебывало за эти годы. В итоге сбежала Нюрка с матерью из Крыма, а потом завертелась жизнь, и буквально за год она оказалась в Польше — где и познакомилась с Ядвигой и Юстиной, теми двумя полячками, над которыми старшинствовала.

* * *

И, что интересно, Ядвигу Нюрка взяла под свою опеку, скажем так, не просто так. Уже