Дом Давида - Клод Опусов Старший

Иосафат, сын Ахилуфа, — напоминающий. В первом списке он сын Ахии. Человек один: он сам стоял у меня на пороге с дощечкой, как тогда. Спрашивать, чей он сын, я не стал: оба раза он записывал себя сам. Суса — писец; в первом списке он Аса, при дворе его звали и так и так. На своём имени он и в этот раз поднял светильник повыше. Садок и Авиафар — жрецы. Авиафар вписан сам, без сына; меня опять вписали жрецом.

Последней стояла строка: Ирас Иарин был жрецом у Давида. Это свой жрец царя, при царском доме. К Ковчегу он не подходил ни разу, и чем он спрашивает, я не знаю: ефод у Авиафара, наперсник у меня.

Кровь своих у Гаваона пролилась в этой связке уже дважды — у источника и у камня. В третий раз имя Гаваона пришло ко мне не с дороги и не на черепке, а из сгиба. Об этом — в своём месте.

Первый год назвали засухой, второй — недородом, третий — голодом. Дожди приходили поздно и уходили рано, а потом не пришли совсем. Кедрон стоял сухим и зимой; у Енрогеля женщины занимали очередь к воде с ночи, и вода шла в кувшины тонко, как из прохудившегося меха. Ячмень выходил в колос по щиколотку. Я считаю всё, что приносят к шатру Ковчега, — так меня учили; в третий год считать стало почти нечего. Пыль лежала на кожах шатра с лета, и за всю зиму её ни разу не смыло.

Человека в сером плаще в те годы не видел никто — ни у Авиафара, ни у нас. Огни постов стояли на своих местах. Командование хлеба не ест, говорил дед, и голод на гребни не поднимается.

Две зимы царь ждал дождя, как ждали все. Сам я к нему не пошёл ни в первую, ни во вторую: сгиб не носят к царю — к сгибу приходят сами. Теперь думаю, что двух зим можно было не ждать.

К концу третьей зимы царь пришёл к шатру искать лица Господа. Пришёл вечером, один, и остановился у черты. За три года он высох, как высохло всё вокруг, и борода у него стала белой до последнего волоса. Спросить сгиб он пришёл впервые с того вечера, когда отец затянул на мне шнуры наперсника. Сгиб открывают не за одного человека, а за Израиль, — голод лежал на всём Израиле. Я сказал царю, что спрашивать надо так, чтобы ответ уместился в одно слово, — так отец сказал когда-то Авенниру на Аминадавовом пороге. Левиты опустили полог и прикрыли светильник: чужой свет сгибу мешает. В шатре стало так темно, что от царя я видел одну белую бороду. В год Авессалома я сам не спросил сгиб, потому что боялся имени. Теперь спрашивал царь; имени я боялся по-прежнему.

Царь думал дольше, чем думал Авеннир. Потом спросил: откуда голод на земле?

Я раскрыл сгиб, где лежат Явление и Истина, и заслонил его ладонью. Свет поднимался медленно, как вода в колодце за ночь, и встал весь. Явление показало, Истина подтвердила. Как из света выходит имя, писать нам не велено, и я не пишу. Вышло одно слово, и я сказал его вслух: Гаваон.

Царь спросил, всё ли это. Всё, ответил я: сгиб говорит одно слово, остальное говорят люди. Тогда он повторил имя, как повторяют чужое слово, и стал перебирать, что там есть, — так перебирают на пальцах долги. Источник, у которого разом упали двадцать четыре отрока и откуда Асаил побежал за Авенниром. Большой камень, у которого Иоав спросил Амессая, здоров ли он, брат. Старый Шатёр, где при жертвеннике служит мой отец. Под конец царь сказал, что пошлёт в Гаваон жертву, к старому жертвеннику, и ушёл к себе. Толковать ответы меня не учили, учили вынимать. Я промолчал.

При этом имени я подумал сначала об отце и только потом обо всём остальном; пишу как было. Ночью я послал в Гаваон левита, который носит туда масло для светильника в Шатре. К полудню левит вернулся с черепком. На черепке отцовской рукой было написано: спроси тех, кто носит дрова.

Черепок я отнёс царю. Жертвы в Гаваон он посылать не стал, а велел позвать гаваонитян.

Их пришло четверо, по одному от четырёх их городов; за Беероф пришёл человек из Геффаима, где беерофяне давно живут пришельцами. Говорил за всех старший дровонос Шатра — сын того старика, что вынес когда-то отцу из Номвы горелый короб; сам старик до голода не дожил. Пришли они в чистых хитонах, но с древесной трухой в бородах: дрова Шатру носят и в голод. Того, что пришёл от Кариафиарима, я знал с детства: он носил воду к дому Аминадава. Царь велел мне стать рядом: ты вынул имя — ты и слушай. Принял он их во дворе, на солнце, а не под кровлей: так попросили они сами.

Старший начал с того, кто они. Мы не из сынов Израиля, сказал он, мы — остаток аморреев. В связке Иисуса их записали евеями; аморреями у нас зовут всех, кто сидел в этих горах до нас. Сыны Израиля клялись им при Иисусе, у Галгала, и с тех пор они носят Шатру дрова и воду. Саул в ревности своей о сынах Израиля и Иуды искал их истребить. Человек из Геффаима сказал, отчего беерофяне ушли из своего города: их выгнали при Сауле. В Хевроне, у огня, этого не сказали; здесь сказали.

Амалика, которого велено было изгладить, Саул оставил жить; гаваонитян, которым клялись, искал изгладить сам. В отцовской связке о Номве сказано, что в городе не осталось живых, а кто в нём жил, кроме жрецов, — не сказано; старик, выносивший короб, сказал тогда отцу на дороге: и наши — те, что носили Шатру дрова. Об этой крови, думаю, и ответил сгиб.

Царь спросил их: что мне сделать для вас и чем искупить, чтобы вы благословили наследие Господне? Прежде чем ответить, старший повернулся лицом к солнцу, как поворачиваются они, когда клянутся, и только потом — к царю. Серебра и золота