Дом Давида - Клод Опусов Старший

Тогда старший сказал то, с чем они пришли. Тот человек губил их, гнал и замышлял стереть так, чтобы их не осталось ни в одном из пределов Израиля. Пусть нам дадут семь мужей из его сыновей, сказал он, и мы выставим их на солнце Господу в Гаваоне, пред Господом, — избранных Господа.

Царь ответил одним словом, как отвечает сгиб: дам.

Выставить на солнце — обряд гаваонитян: клятву они давали лицом к солнцу, перед Шамашем, свидетелем клятв, и за сломанную клятву отдают под его взгляд. Избранными они назвали сыновей Саула не в насмешку. Саула избрал наш сгиб — в Массифе, рукой моего деда; теперь тот же сгиб сказал: Гаваон. О крике Семея у Ваурима я записал в своём месте, что крови дома Саула в тот год на царе не было. «В тот год» стоит там из-за этой таблички.

Сына Ионафана царь не отдал: между ним и Ионафаном была клятва Господня. Глина с нею лежит у нас в ларе, под венцом Саула, и отец написал о том завете: его ещё спросят. Спросили второй раз, и он ответил, не выходя из ларя. В тот вечер Мемфивосфей, сын Ионафана, сел за царский стол, как садится всегда, раньше всех. Светильник в верхнем окне царского дома в ту ночь не гас до света.

Царь взял двоих сыновей Ресфы, дочери Аии, которых она родила Саулу, — Ермония и Мемфивосфея. Этот Мемфивосфей — третий из тех, кого в доме Саула так звали. Взял он и пятерых сыновей Михол, дочери Саула, которых она родила Есриилу, сыну Верзеллия моулафянина. Так их назвали гаваонитяне.

Кладу рядом своё. Детей у Мелхолы не было до дня её смерти: это я записал сам, в табличке о семи хорах, и там же написал, что знаю, как легко путают дочерей Саула. Старшую, Мерову, обещали когда-то Давиду, а отдали другому; три строки о ней в отцовской связке взял огонь в Номве, и имени другого там не прочесть. В Гаваа его зовут Есриилом. Гаваонитяне считали по царскому дому, а в царском доме из дочерей Саула помнят одну, младшую, — её и назвали. Так сказали, так и кладу. Верзеллий, отец Есриила, — моулафянин; с Верзеллием Галаадитянином, что кормил царя в Манаиме, у него общее одно имя.

Всех семерых царь отдал в руки гаваонитян, и в первые дни жатвы ячменя их выставили на солнце на горе в Гаваоне, пред Господом. Об этом я больше не пишу.

Отец пришёл ко мне накануне. Гора, где их выставили, стоит против Шатра, а Хранителю к мёртвым нельзя, и на эти дни отцу в Гаваоне не было места. Шатёр он оставил гаваонитянам: однажды они его уже несли, когда нести было некому. Шёл он пешком, с тем же посохом, с каким ушёл от нас в вечер семи хоров, только держал его теперь двумя руками.

По вечерам он сидел на пороге шатра Ковчега, лицом к покровам, как сидел когда-то прадед на Аминадавовом пороге. Там я и спросил его о Гаваоне. Он ответил про Иисуса. Князья клялись Господом, подняв руки к облаку над Шатром, гаваонитяне — Шамашем, и Елеазар записал: обе клятвы ушли в один дом, к деду и к внуку. Нашу клятву сломал Саул; взыскивают гаваонитяне по своей — на солнце. «Господу» они прибавили не для царя: дом у двух клятв один. Ещё отец сказал, что в Гаваоне не говорят «Бог помнит». Там говорят: солнце видело.

Однажды ночью мы поднялись вдвоём на стену над шатром, как поднимались когда-то на наш холм над Кариафиаримом, и отец, держась за моё плечо, насчитал огни постов сам: два, и один мигает. Счёт вдохов между вспышками он сверил с моим и кивнул. Днём Ахимаас бегал по моим делам и по царским и всякий раз, пробегая мимо шатра, кланялся деду на бегу. Отец смотрел ему вслед и сказал, что в нашем роду так не бегал никто: мы ходим за Ковчегом шагом.

В середине лета к шатру пришёл старший дровонос — не к царю, к отцу, как его собственный отец пришёл когда-то к нашему порогу в Кариафиариме, — спросить, можно ли брать воду для Шатра, когда на горе лежат мёртвые. Отец ответил, как тогда, по книгам Господина Командования: вода чиста, нечист тот, кто коснётся мёртвого; пусть воду носят те, кто к горе не подходил. Тогда гаваонитянин рассказал нам о Ресфе.

Ресфа, дочь Аии, наложница Саула, — та, о которой в Манаиме Иевосфей спросил Авеннира, — взяла вретище и расстелила его себе на скале. Сидела она там с первых дней жатвы. Днём не давала птицам сесть на них: стояла с веткой и махала, пока не опускалась рука, и тогда махала другой. Ночью не подпускала зверей: жгла огонь и кричала в темноту. Ни о чём она не просила и ни с кем не говорила; один раз только спросила дровоносов, не видно ли над морем туч. Дрова ей оставляли гаваонитяне, по вязанке на вечер, у края скалы. Носим Шатру — носим и ей, сказал старший. Ресфы я не видел: к той горе мне нельзя. Пишу с его слов. Про огни постов говорят: стерегут. Ресфа стерегла сама.

Сидела она, пока не закапала на них вода с неба. Закапала она осенью, первая за три года, редкая: пыль на скале пошла пятнами, и только.

Царю рассказали всё, что сделала Ресфа; рассказывал тот же гаваонитянин, при мне. Царь выслушал стоя и ни о чём не спросил. Потом сказал — не мне и не гаваонитянину: Саул лежит за Иорданом, под чужим деревом. Через несколько дней он ушёл за Иордан, в Иавис Галаадский. Сын бежал впереди, к старейшинам Иависа, с вестью о царе; от него я и знаю, как было. Кости Саула и Ионафана лежали под деревом на ниве Иависской, где их положили отцы нынешних старейшин, — те самые, что когда-то тайно унесли царя и его сына с площади Вефсана: иноплеменники выставили их там после Гелвуя. У нас записано — со стены. Площадь в Вефсане лежит под стеной: кто снимает со стены, стоит на площади. Отца выставили иноплеменники, сыновей — гаваонитяне.

Старейшины Иависа отдали кости не сразу: сперва спросили, куда их понесут. Царь ответил — к Кису, в гробницу его отца. Тогда они пошли к