Мюнхенский узел. Книга 1 - Тим Волков
— Ну, записка? — Иван Павлович равнодушно повел плечом. — И что?
— Она написана не немцем, — покривил губы полицейский. — Ват здесь ошибка. и здесь… и здесь… Сморите, герр переводчик!
— Ну, ошибки… И что с того?
— А еще мы знаем, кто ее подбросил! — торжествующе промолвил Мюллер. — Нет, не по почте… Ее бросил в почтовый ящик Дрекслера некий молодой человек! Восточной внешности, в белом кашне! Мы его очень скоро найдем, не сомневайтесь.
— Ну, найдете, — доктор закинул ногу на ногу и рассмеялся. — И что будете инкриминировать?
А вот на это простой вопрос ответа у Мюллера не имелось! Не заматерел еще, опыта не набрался. Что же касаемо мотивов — то они были написаны на лице! Пользуясь служебным положением, парень просто хотел досадить «красным», тем более — из большевистской России! Они ведь тоже виноваты в том, что Германия проиграла войну! Ну, да — Брестский мир, но… все-таки…
* * *
Выйти на «Стассенбург» оказалось довольно просто. Даже не надо было спрашивать разрешения у Рингельмана — господин Петров, как технический руководитель концессии, имел право лично заключать контракты (в том числе — транспортные) определяющего значения для «Баварского фармацевтического товарищества» не имеющие. Ну, подумаешь, перевозки.
Раним июльским утром, добравшись за город, доктор бросил машину у складов и вместе с Рейнхольдом направился в транспортную контору.
Вдалеке, за железной дорогой и пеленой синего леса, вставало солнце. Несмотря на ранний час, на стройке уже кипела работа — у котлована стояли все те же грузовики «Заурер», рабочие с тачками деловито разгружали кирпич.
Вот и длинный дощатый барак…
Вывеска «STASSENBURG CO.» висела все так же криво, никто ее не поправил. Да и, верно, не до того было. Интересно, как они смогли выпутаться из той некрасивой истории с оружием? Наверное, дали кому-нибудь взятку. Да… скорее всего.
В бараке, за шатким столом, сидел худой человек с трехдневной щетиной и, листая какие-то бумаги, курил папироску. Рядом, на столе, лежала мятая белая пачка «Юно Йосетти». Армейские…
— Guten Morgen!
Войдя, Иван Павлович громко поздоровался по-немецки и тут же оглянулся на переводчика:
— Оскар Карлович, поясните товарищу, кто мы такие и чего хотим.
— Здравствуйте, господин Петров! — бросив русскую фразу, худой поднялся на ноги и протянул руку. — Я вас знаю.
— Смотрю, вы говорите по-русски? — улыбнулся доктор.
— Немного, — конторщик потер щетину. — У нас многие говорят. Плен, знаете ли… Водка, сельодка, матрошка! И еще — квас. О, квас — это вкусно!
Худой неожиданно расхохотался… и тут же закашлялся, схватившись за грудь.
Иван Павлович вскинул глаза:
— Газы?
— Они, проклятые…
Схватив жестяную кружку, конторский зачерпнул воды из стоявшего в углу, на табуретке, ведра и выпил ее быстрыми судорожными глотками.
— Я бы вам кое-что прописал, — вдруг улыбнулся Петров. — Я — доктор. Да и вообще — у нас фармацевтическая концессия!
— Пропишете? Пилюли? — мужчина, наконец, откашлялся. Уже не молодой, но и не такой и старый — лет сорока. — Не люблю пилюли. Но уколы ненавижу еще больше!
— Я вам микстуру выпишу… Найдется карандаш и листок?
— Да-да, пожалуйста… Ох, совсем забыл… Шенкер. Клаус Шенкер, старший служащий.
— Очень приятно!
— Вы ведь, верно, по делу, господа?
— Да, — коротко кивнул Иван Павлович. — Но, нам нужна ваша главная контора. И главное начальство. На Лилиенштрассе почему-то нет… А ведь в телефонном справочнике указано!
— А-а, так потому и нет, что переехали! — Шенкер снова кашлянул и рассмеялся. — Дороговато нынче на Лилиенштрассе… Перебрались в Хайдхаузен. Это на правом берегу Изары… Адрес я вам напишу!
Клаус схватился за карандаш:
— Там, за пивной «Landstreicher», длинный такой дом… Вход с торца. Ну, увидите вывеску… Спросите герра Отто Фробинга. Или Мравичека, это здоровый такой чех. Оба по-русски понимают.
Глава 16
В Хайдхаузен доктор поехал с Захаром. Рейнхольд вдруг понадобился Лобанову — подбить с Рингельманом предварительные итоги строительства.
Не так уж и давно вошедший в городскую черту Хайдхаузен считался районом рабочим и в чем-то даже злачным. Еще со времен Средневековья здесь селились поденщики и подмастерья, ничуть не лучше обстояли дела и сейчас: добропорядочные бюргеры отнюдь не стремились сюда, несмотря на вполне демократические арендные цены. Кругом виднелись скромные доходные дома и какие-то совсем уж уголовного вида трактиры.
Свернул с Максимилианштрассе у помпезного здания Максимилианеума, Иван Павлович остановил «Зебру» у тротуара, напротив скобяной лавки, и ткнул локтем Амзоракова.
— Guten Tag, sehr geehrte Frau! (Добрый день, уважаемая госпожа!) — закричал тот проходившей мимо старушке с большой плетеной корзинкой. — Können Sie mir sagen, wie Sie in der Rosenheimerstraße fahren sollen?
(Не подскажете, как проехать на Розенхаймерштрассе?)
— Розенхаймер? — обернувшись, старушка указала рукой. — Da ist sie! Siehst du ein großes schreckliches Haus?
(Так вон же она! Большой страшный дом видите?)
— Ага! Хм… Не такой уж он и страшный.
— Ну да! Попробовали бы на какой-нибудь Мариенплац что-то подобное встроить! — скривилась бабушка. — Пфуй! Так вот, это — общественный бассейн. От него Розенхаймерштрассе и начинается. Вам что там надо-то?
— Пивная '«Landstreicher»!
— Что-о? «Бродяга»? Не советую вам туда заходить, нет… А с виду — приличные господа, пфуй!
— Спасибо, госпожа!
Свернув за угол, доктор покатил по усаженной тополями улице, обгоняя гужевые фургоны и редкие авто. Амзораков всматривался в вывески…
— Тьфу ты! — резко затормозив, вдруг выругался Иван Палыч.
Прямо с тротуара, едва не под колеса «Зебры», вывалились двое в стельку пьяных товарищей, по виду — бродяг.
— Вот! — привстав на сиденье, Захар вдруг указал рукой. — Вот она, пивная!
На углу, у пересечения с каким-то грязным проулком, над распахнутыми дверями висела чуть покосившаяся, синяя, с белыми буквами, вывеска — '«Landstreicher» — «Бродяга». Изнутри пахло кислой капустой и пивом.
Сразу за пивной виднелось длинное трехэтажное здание, покрытое желтоватой, местами облупившейся, штукатуркой. Как видно, именно о нем и говорил Шенкер.
— Та-ак… — доктор потер переносицу. — Вход с торца. Ну, поехали, глянем. Кстати, Захар — шарфик свой больше не носи. Слишком уж приметный.
— А что такое? — встрепенулся парень. — Фасон