Иван Великий 4 - Михаил Шерр
Глава 15
Всю следующую ночь я провел в нашем походном храме в молитве, прося Господа укрепить меня в осуществлении задуманного. Утром отец Селиван исповедовал меня и причастил. Когда я уходил, он осенил меня крестным знамением и сказал:
— Иди, государь и делай что должно. А мы, — он обвел рукой выстроившихся за его спиной всех полковых священников, — будем возносить свои молитвы к Господу и просить его даровать победу над погаными тебе и всему православному воинству.
Окончательное решение где и как мы встретим хана Ахмата, я принял когда вышел из походного храма, оно пришло ко мне как какое-то озарение. Вдруг перед моим мысленным взором предстала наша армия выстроившаяся для решительного сражения с Ордой.
Наша армия займет позиции для сражения естественно на поле выбранном Басёнком и полковниками и наш левый фланг упрётся в стены крепости, но вот армия встанет по другому, наискосок, так чтобы правый фланг был прикрыт рекой Студенец.
На флангах мощные рвы и палисады, которые не дадут татарам атаковать там и оставят им только одно направление — наш центр. Главным аргументом против татар будут несколько рядов толстых заостренных бревен часто вкопанных в землю, которые не дадут им в конном строю подойти к нашим позициям. это сейчас называют частиком. И конечно металлический чеснок, который наши кузнецы по всему княжеству в бешенном темпе ковали начиная с апреля месяца. Чтобы исключить возможность удара татар через реку Студенец в наш тыл, частик и чеснок установлены и на нашем правом берегу реки.
Наша кавалерия, если она конечно вернется из набега, в начале сражения будет частично стоять внутри крепости. Гуляй-город сплошной стеной встанет от крайней крепостной башни на левом фланге до речного берега на правом. А в центре, где будут атаковать татары, в два ряда, между которыми будет метров тридцать.
Артиллерия вдоль всех наших позиций, но большая часть конечно в центре. Тюфяки в первой линии гуляй-города, а кулеврины в центре во второй линии. И для их размещения будет насыпан вал.
Я быстро в своем шатре нарисовал схему наших будущих позиций и сразу же отправился в штабной шатер, где моего окончательного решения ждал собравшийся военный совет.
— Господа, — зайдя в шатер прямо с порога, не дожидаясь положенных церемониальных приветствий, заявил я, — прошу ознакомиться с моим решением на предстоящее сражение.
Быстро пройдя к столу, я положил на него свой план.
— Я на какое-то время уйду, а когда вернусь, вы должны мне сказать своё мнение. Решение, которое мы примем будет окончательным.
Выйдя из шатра я направился в расположение нашей сторожевой сотни. Ею командует опытный воин Василий Татарин. Татарином его зовут потому что он полукровка. Его отец сын боярский князей Патрикеевых попал в полон к татарам, но сумел бежать и вернуться домой. Помогла ему молодая татарка, которую он захватил с собой. Её крестили и она стала его женой. Вот поэтому их сына и стали называть Татарином.
Ему лет сорок, больше двадцати лет он в сторо́жах верно служит Великим Князьям Московским и считается у нас самым опытным воином в этом деле.
Василий только что вернулся из очередного дальнего разведрейда и сидел в своем шатре. Двое совсем молодых воинов снимали с него защитные доспехи. Они уже успели его раздеть по пояс и один из прибывших два дня назад из Москвы войсковых лекарей, разрезал на нем окровавленную нательную рубаху и что-то типа бинтов.
В рейде наши сторо́жи встретили небольшой татарский отряд. Они их обнаружили раньше и устроили засаду, надо было обязательно взять языка. В коротком, но ожесточенном бою татары все были уничтожены, кроме двух, которых взяли в плен. Василий схватился сразу с двумя противниками, одного убил, а другого оглушил и сбросил с седла на землю, где его и пленили. Но убитый им татарин был серьёзным соперником и сумел ранить нашего сотника в левое плечо. Только кольчуга спасла его от тяжелого ранения. Кости были целы, но крови он потерял наверное много.
Увидев меня, Василий отстранил лекаря и хотел поклониться.
— Государь, — начал он говорить, но я быстро остановил его.
— Василий, не надо церемоний. Давай по делу.
— Никого на пятьдесят верст кругом. И никаких слухов. Князь Юрий так прошел, что татары даже не поняли этого. Правда как шли, вырезали всех на своем пути. Больше никаких следов.
— А что нибудь интересного пленные рассказали, где хан? — то, что Юрий прошел так, что татары этого даже не заметили конечно очень хорошо, но где Ахмат меня интересует больше всего.
— За Доном. Один татарин ничего не знает, а тот, которого я сшиб, воин какого-то знатного мурзы и своим господином в наказание послан сюда в татарские сторо́жи. Вот он точно знает, что хан за Доном, приводит в покорность последние улусы Сейд-Ахмата и собирается идти на Волгу. Он выдал крымскому хану Хаджи-Гирею сеид-ахматовских, которые хотели свергнуть того и теперь они друзья.
— Это плохо, что с крымскими у Ахмата дружба, — недовольно покачал я головой. — Он может получить от них помощь, что будет не совсем хорошо для нас.
В этот момент в шатер буквально влетел запыхавшийся другой прибывший из Москвы молодой лекарь из тех, кого ускоренно готовили с апреля итальянцы и наши учёные монахини.
— Государь, раненый, — отбросив всякую церемониальность он сразу же начал говорить по существу, — что подобрали в степи наши сторо́жи, — лекарь кивнул на Василия Татарина, — пришел в себя и требует позвать тебя, говорит, что у него важный сеунч.
Сеунчем сейчас называют особо важные военные донесения.
— Мы, государь, — поспешил объяснить Василий, — когда возвращались подобрали раненого русского воина, он был без сознания, думали отдаст Богу душу, но привезли живым и отдали лекарям.
Я почти бегом направился к трем шатрам нашего лагеря где разместились войсковые лекари. Две стояли пустые, а в третьей было трое раненых из отряда Василия Татарина, а четвертым был неизвестный воин, которого они подобрали возвращаясь с рейда.
Около его постели был молодой лекарь из числа вновь прибывших и наш старый войсковой, который ходил со мной в Оку и в Рязань.
Он наклонившись над раненым что-то делал и услышав мои шаги, сразу же обернулся.