Волкодав 2 - Аристарх Риддер

Стрелять Гарри повёл нас не на стенд, а на дальний край клубных угодий, где у подножия земляного вала стояла пристрелочная линия — туда члены клуба обычно приходили проверить новое ружьё или поправить прицел перед сезоном. Вал был насыпан давно, оброс по гребню жухлой травой, и перед ним, шагах в пятнадцати, на вкопанных колышках сидел десяток жестяных силуэтов — цесарки, вырезанные из старых вывесок и крашенные суриком, чтобы видно было издали. Дробь от них отскакивала с жестяным звяканьем, а потом их разгибали и вешали обратно. Для нашего дела это было самое то: не тарелочка в небе, а цель, которая сидит на земле примерно там, где сидел бы человек, если бы залез к тебе в окно и присел на корточки в темноте.

День стоял пасмурный, серое мичиганское небо, лёгкий ветер с озера. На пристрелочной линии, кроме нас, не было ни души — что устраивало меня более чем, потому что для первого раза Мирко публика была не нужна.

Гарри взял на себя инструктаж, как я и рассчитывал, и я отошёл в сторону, сел на скамью под навесом, закурил. Гарри Мирко натаскивал основательно: стойка, плечо, прикладка, прицельная линия, дыхание. Объяснял на простом языке, с шуточками — у него для этого был свой репертуар, и за годы инструкторской работы шуточки эти отполировались до состояния, в котором каждая клиенту запоминалась раз и навсегда.

— Картечь, — говорил Гарри, — она, парень, как тёща. Подставишь плечо правильно — поворчит, но дело сделает. Подставишь криво — отдаст с такими процентами, что ключица потом неделю помнить будет. Понял?

— Понял, мистер Гарри.

— Просто Гарри. Я тут не мистер.

Первый выстрел Мирко сделал под руку Гарри. Грохнуло так, что эхо ушло куда-то к перелеску и вернулось через секунду тише. Мирко отшатнулся на полшага — отдача была чувствительная, — но устоял, не выронил ружьё, не зажмурился, что для первого раза было уже хорошо. Дробь подняла фонтанчик земли левее крайней цесарки, не задев ни одной.

— Хорошо, — сказал Гарри. — Теперь плечо жёстче. Не приложить, а впечатать. И не цель ищи, а просто ткни в неё стволом, как пальцем. Понял?

Второй выстрел — ближе. Третий звякнул жестью: крайняя цесарка крутанулась на колышке и повисла с продырявленным боком.

Мирко быстро втягивался. Руки у него были рабочие, нерв в плече быстро привык к отдаче, мозг быстро понял, что от него хотят. Минут за двадцать он отстрелял патронов пятнадцать, и к концу из десяти жестяных цесарок на колышках болтались простреленными уже семь. Не идеально, но кучно и в корпус — туда, где у человека грудь и живот, если бы это был человек, а не крашенная суриком жестянка.

— Будет толк, — сказал Гарри, когда Мирко опустил ружьё. — Парень, ты не первый раз стреляешь?

— Первый, мистер Гарри. То есть просто Гарри.

— Хм. Ну, значит, в крови у тебя что-то есть. Серб, говоришь? У вас там стрелять, видать, раньше ходить учатся. Меня вон, в Африку когда занесло, к бурам, в девятисотом, тоже один ваш натаскивал — серб, доброволец, как и я. Показал, как с двух рук работать. Хороший был учитель, упокой Господь его душу. Британца за версту снимал.

— Ага, — сказал Мирко.

Гарри хохотнул, хлопнул его по плечу.

— Пистолет попробуем?

Я кивнул. Гарри принёс из клубной арсенальной комнаты Smith Wesson.38, показал Мирко, как держать, как прицеливаться, как нажимать. Из пистолета Мирко стрелял хуже и три из десяти пуль ушли мимо вала в траву. Но Гарри был уверен что и с пистолетом у парня всё будет в порядке.

А потом, уже под конец, когда серьёзная часть была закончена и плечо у Мирко наверняка ныло, Гарри сказал:

— Ну а теперь, парень, для души.

И повёл нас на стенд, настоящий, с будкой-ловушкой впереди и рычагом, которым тарелочки выбрасывало в небо. Здесь уже стреляла вся приличная публика клуба, и здесь всё было не про оборону дома, а про азарт. Гарри сам встал к будке, крикнул «давай!» кому-то невидимому, кто дёргал рычаг и тёмная тарелочка свечой ушла в серое небо. Гарри вскинул ружьё, повёл стволом, выстрелил. Тарелочка лопнула чёрным облачком и осыпалась.

Мирко смотрел на это так, как смотрит мальчишка на фокус, который очень хочет повторить. Гарри сунул ему ружьё.

Первые пять тарелочек Мирко прошляпил, он вёл ствол за летящей целью слишком медленно и стрелял туда, где тарелочка уже пролетела. Гарри терпеливо объяснял: не целься в неё, целься туда, куда она летит, опереди её. На шестой Мирко наконец попал — не идеально, задел краем, но тарелочка дрогнула и кувыркнулась. И вот тут он впервые за весь день улыбнулся по-настоящему, широко, по-детски, забыв про серьёзное сербское лицо.

Я сидел на скамье, курил и сентиментально, вспомнив о том что у самого были когда-то дети, думал, что, в общем, ради одной этой улыбки стоило сюда ехать. Хотя, конечно, ехали мы не за ней.

* * *

После стрельбы пошли в клубную комнату пить кофе, это была часть ритуала, и часть, которую пропустить значило обидеть хозяев. Просторное помещение, кожаные кресла, камин, на стенах — фотографии охотничьих компаний разных лет: мужчины в высоких сапогах, с двустволками, с собаками, с подвешенными гирляндами уток или подстреленным оленем посередине. У окна с газетой сидел незнакомый мне джентльмен лет шестидесяти, в дорогом твидовом пиджаке, кивнул мне, я кивнул в ответ.

Гарри принёс три чашки кофе, поставил на низкий столик между нашими креслами, сел сам. Мирко устроился на краешке кресла — было видно, что он первый раз в подобной обстановке и не знает, как именно тут полагается сидеть. Я взглядом дал ему понять: расслабься. Мирко слегка откинулся на спинку.

— Так ты на Паккарде работаешь, — сказал Гарри.

— На Паккарде, мистер. То есть Гарри.

— Мотористом или сборщиком?

— Сборщиком. Сейчас на переборке коробок.

— Хорошее дело, — Гарри отхлебнул кофе. — Я тебе так скажу, парень: когда страна снова воевать будет, а она будет, — механиков ценить будут не меньше стрелков. А может, и больше. Потому что стрелка можно за месяц обучить, а механика нет, механик растёт пять лет.

Мирко кивнул. Я слушал и думал про себя, что Гарри, конечно, как в воду глядит, и страна будет воевать ещё не один раз, и механиков в этих войнах будет нужно столько,