Шестой разряд 2: 90-е - Андрей Вершинин

Рашидов был на месте — он почти всегда был на месте, в смену и не в смену, как будто цех был его домом, а квартира — местом, где он ночует. Он стоял у второго участка, смотрел, как молодой фрезеровщик снимает деталь, и по лицу Рашидова Краснов видел, что фрезеровщик делает что-то не так, но Рашидов ждёт — даёт парню дойти самому.

— Николай Петрович.

— Виктор Семёнович. — Рашидов не обернулся, продолжал смотреть на фрезеровщика. — С проходной?

— С проходной.

Они постояли молча. Фрезеровщик домерил деталь, нахмурился, что-то поправил в установке, пустил снова. Теперь пошло ровно. Рашидов чуть заметно кивнул — сам себе.

— Москва встала, — сказал Краснов. — АЗЛК.

— Слышал. — Рашидов помолчал. — Совсем?

— Совсем.

Рашидов покачал головой — не удивлённо, скорее устало.

— А мы вот стоим, — сказал он. Не хвастаясь — констатируя, как Климов констатировал бы факт измерения. — Третья смена идёт. Конвейер идёт.

— Идёт, — сказал Краснов.

— Почему они встали, а мы нет?

Краснов подумал.

— Начали раньше, — сказал он. — На полтора года. Вот и вся разница.

Рашидов посмотрел на него — коротко, оценивающе, как смотрел редко.

— Полтора года, — повторил он. — Из-за полутора лет — завод или не завод.

— Из-за полутора лет.

Они ещё постояли. Фрезеровщик снял готовую деталь, поставил следующую заготовку, начал заново. Стружка вилась из-под фрезы, падала в поддон. Свет ламп, ровный гул, запах СОЖ и металла — всё то же, что было десять лет назад, и двадцать, и тридцать.

— Ладно, — сказал Краснов. — Пойду.

— Иди, — сказал Рашидов. И, когда Краснов уже отвернулся: — Витёк.

Краснов остановился.

— Хорошо, что начали раньше, — сказал Рашидов.

Краснов кивнул. Пошёл к выходу.

У двери цеха он, по привычке, обернулся — посмотрел на цех ещё раз. Станки, люди, стружка, свет. Всё на месте. Всё работает.

Москва встала. Они — нет.

Он вышел.

Андрей подбирался к разговору неделю.

Краснов это заметил — он замечал такие вещи, привычка технолога видеть, где деталь не садится в посадку. Сын стал чаще оказываться рядом по вечерам: садился с книгой в той же комнате, где отец разбирал заводские бумаги, не мешал, но и не уходил. Один раз принёс чай, которого никто не просил. Другой раз спросил что-то про немецкие станки — мимоходом, как будто просто интересно, — и Краснов ответил, и заметил, что Андрей слушает внимательнее, чем требует праздное любопытство.

Значит, что-то готовит, подумал Краснов. И ждал.

Андрей пришёл в пятницу вечером. Сел напротив — не на диван, а на стул, прямо, как садятся, когда собираются говорить о деле. Краснов отложил бумаги.

— Папа. У нас в школе программа обмена. — Андрей говорил ровно, видно было, что репетировал. — Три месяца в Германии. Штутгарт. Языковая школа при гимназии, живёшь в семье, ходишь на занятия. Уезжают в январе, возвращаются в апреле. — Пауза. — Я хочу поехать.

Краснов смотрел на сына. Четырнадцать лет. Высокий уже, выше матери, голос почти установился. Серьёзный — он всегда был серьёзный, с самого детства, не угрюмый, а именно серьёзный, как человек, который рано понял, что слова чего-то стоят.

Штутгарт.

Внутри что-то отозвалось — коротко, глухо. В первой жизни Краснов не жил в Штутгарте, он жил под Ингольштадтом, работал у конкурентов. Но в Штутгарте был Хаус. В Штутгарте было Porsche Engineering, куда Хаус ушёл после совместного проекта. В Штутгарте была вся та инженерная культура, на которую Краснов когда-то смотрел снаружи, эмигрантом, человеком без места, — а теперь его сын собирался поехать туда учеником, законно, по обмену, и вернуться домой.

Разные жизни, подумал он. Совсем разные.

— Почему Германия? — спросил он.

— Потому что ты всегда говорил, что там хорошая инженерная культура. — Андрей смотрел прямо. — Ты про это говорил больше, чем про что-либо ещё. Про допуски, про дисциплину, про то, что у них деталь делают один раз и правильно. Я хочу посмотреть сам.

Краснов молчал секунду дольше, чем нужно.

— Это дорого, — сказал он. Не главное, но надо было сказать.

— Я узнавал. Часть платит программа, часть город — есть фонд. Остаётся немного. — Андрей уже всё посчитал, конечно. — Я знаю, что сейчас с деньгами трудно. Если нельзя — я пойму. Но я хотел спросить.

Краснов смотрел на него и думал о том, что когда-то, давно, в другом разговоре, он сказал сыну: я не буду против, если ты захочешь уехать. Это была твоя жизнь, и я не стану её держать. Тогда Андрею было лет десять, и это была скорее идея, чем решение. Теперь идея превращалась в первый, маленький, на три месяца, шаг.

— Ты помнишь, что я говорил? — спросил Краснов. — Что не буду держать.

— Помню. Поэтому и спрашиваю спокойно. — Андрей чуть улыбнулся, впервые за разговор. — Но это три месяца, пап. Не уехать. Я вернусь.

— Я знаю, что три месяца.

— Так ты не против?

Краснов посмотрел на сына ещё раз. На человека четырнадцати лет, который сам нашёл программу, сам узнал про фонд, сам посчитал деньги и пришёл говорить прямо, без нытья и без давления. Так, как он сам учил. Так, как делал бы он сам.

— Не против, — сказал Краснов.

Что-то в лице Андрея отпустило — он сдерживался сильнее, чем показывал.

— Спасибо.

— Матери сказал?

— Нет. Хотел сначала с тобой.

— Скажи. — Краснов взял бумаги обратно. — Она будет волноваться. Дай ей поволноваться заранее, не в последний день.

Андрей кивнул, встал. У двери остановился.

— Пап.

— Да.

— Ты сам там был? В Германии? — Андрей спросил это легко, между прочим, но смотрел внимательно. — Ты так про неё говоришь, как будто видел сам, а не по командировкам.

Краснов поднял глаза от бумаг.

— Был, — сказал он. — По делу. Давно.

— А-а. — Андрей принял ответ. — Ну ладно.

Он ушёл. Краснов остался с бумагами, но не читал их минут пять — смотрел в окно на заводские огни и думал о том, что вопросы сына с каждым годом подходят всё ближе к тому, на что он