Шестой разряд 2: 90-е - Андрей Вершинин

— Говорите.

— У вас есть проблема с ликвидностью. Задержки зарплат, бартерные схемы — всё это временные решения. Завод нуждается в нормальных деньгах. Мы можем их дать.

— Чьи деньги, — повторил Краснов.

Ряжских на секунду изменил выражение — что-то промелькнуло, не раздражение, что-то другое. Потом снова спокойно.

— Я готов раскрыть часть информации. Основной источник — коммерческий банк, работаем с несколькими промышленными предприятиями.

— Какими предприятиями?

— Это конфиденциально.

— Тогда это не раскрытие, — сказал Краснов. — Это декларация о намерении раскрыть. Мне нужны документы, а не слова.

Ряжских смотрел на него. Потом встал.

— Хорошо. Я вернусь с документами.

Он вернулся — через месяц, с папкой. Краснов передал папку Петухову и заводскому юристу. Они изучали три дня.

— Что там? — спросил Краснов.

— Банк реальный, — сказал юрист. — Но конечный бенефициар — через три оффшорных уровня. Нидерланды, Кипр, ещё один уровень не раскрыт.

— Деньги чистые?

— Не знаю. Это не то, что можно проверить на нашем уровне.

Краснов подумал секунду.

— Нет, — сказал он.

— Вы уверены?

— Да.

Он позвонил Ряжских сам — это было впервые.

— Ваши документы изучили. К сожалению, структура собственности не раскрыта в достаточной мере. Мы не можем работать с капиталом, происхождение которого непрозрачно.

— Виктор Семёнович, — сказал Ряжских. Голос был по-прежнему ровный. — На рынке мало капитала с полностью прозрачным происхождением.

— Я знаю, — сказал Краснов. — Это наш выбор.

Молчание.

— Хорошо, — сказал Ряжских наконец. — До следующего разговора.

— До следующего, — сказал Краснов.

Он положил трубку и записал в тетрадь: «Ряжских — 3%. Второй разговор. Отказ. Вернётся».

Вернётся, думал он. Это не конец разговора. Это первые ходы.

Рогов позвонил в марте 1994-го, в пятницу, под вечер.

Краснов узнал звонок раньше, чем услышал голос, — секретарша сказала: «Москва, АЗЛК, Рогов лично», и в самом этом «лично» было что-то не то. Рогов не звонил лично уже года полтора. Они переписывались через помощников, обменивались сводками, поздравляли друг друга с Новым годом короткими телеграммами. Последний живой разговор был зимой девяносто второго, и тогда Рогов ещё держался — рассказывал про новую модель, про переговоры с французами, про то, что мэрия обещала поддержку.

Краснов снял трубку.

— Витя.

Связь была плохая — Москва шла с эхом, голос Рогова приходил с задержкой в полсекунды, как будто из-под воды.

— Слушаю.

— Нас останавливают.

Краснов не ответил сразу. Стоял, прижав трубку плечом, смотрел в окно на двор. Шёл мокрый снег, последний в эту зиму, оседал на крышах корпусов и тут же таял.

— Кто?

— Мэрия. — Эхо повторило: «…рия». — Говорят, земля нужна под другое. Под застройку. — Пауза, длинная, в ней щёлкало и шипело. — Не сразу, конечно. По частям. Сначала один корпус, потом второй. Производство сворачивают «в плановом порядке».

— Это решённое?

— Это решённое, Витя.

Краснов слушал, как Рогов дышит на том конце. Тяжело, с присвистом — Рогов всегда курил много, а теперь, видно, ещё больше.

— Я пытался, — сказал Рогов. — Ездил, писал, поднимал старые связи. Бесполезно. Это не производственный вопрос. Это земля и деньги. Против земли и денег я ничего не могу.

— Я понимаю.

— Ты был прав.

— В чём?

— Что начал раньше. — Рогов кашлянул. — Помнишь, в восемьдесят восьмом мы спорили? Ты говорил — надо менять технологию сейчас, пока ещё есть запас прочности. Я говорил — рано, успеем. — Пауза. — Ты начал. Я успел меньше. Нам не хватило времени.

Краснов молчал. Снег за окном валил гуще.

— Ты тоже делал правильные вещи, — сказал он наконец.

— Делал. — Длинная пауза, в ней — только эхо линии. — Просто не успел.

Они проговорили ещё минут восемь. Рогов рассказывал — без жалоб, ровно, как человек, который уже всё пережил внутри и теперь просто отчитывается. Половину инженеров он пристроил на другие заводы, кого мог. Технологов разобрали быстро — хорошие технологи нужны везде. Хуже было с рабочими, особенно с пожилыми, под шестьдесят: их никто не брал.

— Ты их куда? — спросил Краснов.

— Кого куда. — Рогов помолчал. — Кто на пенсию досрочно, кто на рынок торговать. Один мой токарь, седьмого разряда, знаешь, чем теперь занимается? Челноком. Возит куртки из Польши. Седьмой разряд.

Краснов закрыл глаза на секунду.

— Витя, — сказал Рогов. — Ты держись. Слышишь? Ты из нас всех самый упрямый. Держись.

— Держусь.

— Я перезвоню. — Рогов сказал это так, что было ясно: не перезвонит. По крайней мере, не скоро. — Бывай.

Связь оборвалась раньше, чем Краснов успел ответить. Он постоял ещё немного с трубкой в руке, слушая короткие гудки, потом положил.

Сел. За окном темнело. Снег уже не было видно — только фонари во дворе и косые штрихи под ними.

Рогов был умный человек. Честный, что в этой отрасли встречалось реже ума. Он работал правильно — просто начал позже на полтора года, и эти полтора года решили всё. Краснов знал из первой жизни, что АЗЛК умрёт, — знал давно, держал это в себе как одну из тех вещей, которые знаешь, но не можешь предотвратить. Но знать заранее и слышать это в голосе человека, с которым проспорил полночи в восемьдесят восьмом, — разные вещи.

Это не его вина, думал Краснов про Рогова. Это просто так получилось. Время было против него, а против времени не сыграешь.

Он сидел в темнеющем кабинете, пока не стало совсем темно, и не включал свет.

В понедельник началась работа, которую смерть АЗЛК делала срочной.

Не сама по себе — АЗЛК поставщиком ВАЗа не был. Но он тянул за собой смежников. Завод, который снабжал москвичей литьём, наполовину работал на АЗЛК и теперь повисал; другой, делавший электрику, оставался без половины заказов и поднимал цены для оставшихся — то есть для ВАЗа в том числе. Цепочки рвались не там, где умирал завод, а на два звена дальше, где этого никто не ждал.

Петухов положил на стол список.

— Семь позиций под угрозой, — сказал он. — Не критичных, но если встанут две из них, конвейер замедляется. Особенно вот эта. — Он постучал карандашом. — Уплотнители. Резинотехника.