Шестой разряд 2: 90-е - Андрей Вершинин

Хаусу он позвонил через неделю, когда отъезд был уже решён и оформлен.

Звонок в Германию из Тольятти в девяносто четвёртом был делом небыстрым — заказ через коммутатор, ожидание, плохая слышимость на дальнем плече. Но Хаус снял трубку быстро, и голос пришёл чисто, как будто из соседнего города.

— Хаус.

— Краснов.

Пауза — короткая, в ней Краснов услышал, как Хаус узнаёт его и переключается. Они не разговаривали почти год.

— Краснов. — В голосе — что-то вроде сдержанной радости, насколько Хаус вообще позволял себе радость. — Вы живы. Я слежу за вашими новостями. У вас там… — он подобрал слово по-русски, потом сдался и сказал по-немецки, — … interessante Zeiten.

— Интересные времена, — согласился Краснов по-русски. И дальше перешёл на немецкий — так было проще, и так Хаус был самим собой. — Я звоню не по делу. Мой сын едет в Штутгарт. По школьному обмену, на три месяца, с января.

Молчание на том конце — Хаус осмысливал.

— Ваш сын, — сказал он наконец. — Сколько ему?

— Четырнадцать.

— И он едет в Штутгарт. — Хаус помолчал. — Вы говорите мне это зачем? Просить меня о чём-то?

— Нет. — Краснов сказал твёрдо. — Не просить. Просто сказать. Чтобы вы знали, что в вашем городе будет мой сын. Если вы захотите его увидеть — это ваше дело. Если нет — тоже.

Хаус издал короткий звук — у него это означало одобрение.

— Вы не меняетесь, Краснов. Другой бы попросил пристроить, показать завод, замолвить слово. Вы звоните, чтобы ничего не просить.

— Я звоню, чтобы вы знали.

— Хорошо. — Хаус помолчал. — Пусть заходит, если захочет. У меня теперь больше времени, чем работы, — я почти на выходе. Дам ему адрес через ваш телекс. Если придёт — поговорю с ним. Если не придёт — не обижусь. Он мальчик, у него в Штутгарте будут дела поинтереснее старика.

— Спасибо.

— Не за что. — Пауза. — Краснов. Ваш сын знает немецкий?

— Учит. Поэтому и едет.

— Хорошо. Пусть учит. — И, после короткого молчания: — Странно думать, что у вас взрослый сын. Я помню вас молодым. В восемьдесят пятом, в Женеве. Вы тогда были моложе, чем он сейчас будет в Штутгарте, по ощущению.

Краснов усмехнулся.

— Время идёт, Хаус.

— Идёт, — согласился Хаус. — Bis dann, Краснов.

— Bis dann.

Краснов положил трубку. Посидел. Странное чувство — два конца его жизни, та, которой не было, и эта, которая есть, на секунду коснулись друг друга через телефонный провод, протянутый из Тольятти в Штутгарт. Хаус, который не знал и десятой части. Андрей, который не знал ничего. И Краснов посередине, единственный, кто видел оба берега.

Он встал и вернулся к работе. Работы было много — её всегда было много, и это было хорошо, потому что работа не задавала вопросов.

Андрей уехал в январе, и дом стал тише на одного человека.

Краснов почти не заметил бы этого — он и так пропадал на заводе с раннего утра до позднего вечера, — если бы не Рита. Она ходила по квартире так, будто прислушивалась к отсутствию. Заходила в комнату сына, поправляла что-то, выходила. По вечерам молчала чуть больше обычного.

— Долетел, — сказала она на третий день. — Звонили из школы, по списку обзванивали родителей. Все долетели, разместились по семьям.

— Хорошо.

— Его семья — инженер с женой и двумя детьми. Младше Андрея. — Рита держала в руках бумажку, на которой записала. — Отец работает на каком-то заводе. Мать — учительница.

— Нормальная семья.

— Нормальная. — Рита посмотрела на бумажку ещё раз, потом убрала. — Витя, а если ему там понравится?

— Понравится — хорошо.

— Я не про это. — Она села. — Я про то, что если понравится так, что он потом захочет туда совсем.

Краснов отложил бумаги. Этот разговор он знал заранее — не дословно, но по сути.

— Тогда поедет совсем. Потом. Когда вырастет.

— И ты так спокойно?

— Не спокойно. — Он сказал честно. — Но это его жизнь. Я могу сделать так, чтобы у него был выбор. Не могу сделать выбор за него. И не хочу.

Рита смотрела на него.

— Ты всегда так говоришь. «Это его жизнь». А внутри?

— А внутри то же самое, — сказал Краснов. — Просто внутри ещё и тихо.

Рита помолчала. Потом кивнула — она понимала его, после стольких лет понимала с полуслова, даже когда слов было мало.

А завод тем временем жил своей жизнью, и жизнь эта вопросов о чувствах не задавала. В феврале встал на три дня смежник по электрике — тот самый, что подбирал заказы после АЗЛК и не справился с объёмом; Краснов с Петуховым перекраивали график, искали временную замену, нашли. В марте Ряжских объявился снова — не лично, через реестр: «Инвест-Капитал» добрала ещё полпроцента, тихо, у наследников умершего рабочего. Краснов отметил это в тетради и не стал реагировать — реагировать было не на что, полпроцента не повод, а Ряжских этого и ждал бы, реакции. Не дождался.

Письма от Андрея приходили раз в две недели — короткие, деловые, в отца. «Язык идёт. Семья хорошая. Был на экскурсии на заводе Mercedes, водили класс. Много думал про то, что ты рассказывал». Краснов читал их по нескольку раз, не показывая, что по нескольку раз. Рита читала вслух за ужином и потом перечитывала про себя.

Про Хауса в письмах не было ничего. Краснов не спрашивал — захочет, скажет сам.

Андрей вернулся в апреле.

Краснов встретил его на вокзале — школьная группа ехала поездом из Москвы, куда прилетела из Франкфурта. Андрей вышел из вагона с той же сумкой, с какой уезжал, и Краснов в первую секунду увидел, что сын тот же — и не тот. Что-то сдвинулось. Не во внешности — мальчишка за три месяца не сильно меняется лицом. В том, как он держался, как смотрел, как нёс себя по перрону среди других. Чуть взрослее. Чуть отдельнее.

— Папа.

— С возвращением.

Они не обнялись — у них это было не принято, обнимались редко. Пожали руки, и Краснов взял у него сумку, хотя сын не отдавал, и они немного потянули её в разные стороны, и оба усмехнулись.

Дома