Волкодав 2 - Аристарх Риддер

На следующее утро Кокс не пришёл.

Позвонил в девятьи заговорил голосом простуженным в самой послдней стадии

— Какая-то зараза на меня напала… Температура сто два. Врач говорит лежать и не дёргаться.

— Кокс твою мать!.

— Ага. — Он закашлялся, долго, надрывно, и я услышал, как где-то рядом с ним кто-то — жена, наверное, тут же обрушилась с требованиями положить трубку и лечь в кровать, — Роберт, ты едешь один. Я позвоню Баркеру. Справишься.

— Справлюсь, — сказал я с уверенностью, которой не чувствовал.

— Помни, что я говорил. Палмер любит заголовки и лозунги заголовки. Гувер же точность. Не путай.

— Не перепутаю.

— И ещё, — он снова закашлялся, — возьми все материалы. Досье, протоколы, фотографии. Всё, что Баркер подготовил для Вашингтона. Не забудь.

— Понял.

— Удачи, Роберт.

Он повесил трубку. Я остался стоять с телефонной трубкой в руке и думать о том, что через двадцать часов буду сидеть напротив человека, который через шестнадцать лет превратит Бюро расследований в ФБР и будет править им полвека.

* * *

Вечером я собирался.

Чемодан, костюм, рубашки, бритвенные принадлежности. Папка с материалами — увесистая, перевязанная тесьмой. Командировочное предписание, подписанное Баркером. Билет на ночной поезд Michigan Central, первый класс, Pullman sleeper, вагон «Толедо», место четвёртое.

Ну и оружие, куда я теперь без оружия. Кольт, кобура под мышку, порядок.

Милица наблюдала за сборами с выражением человека, который чувствует приближение неприятностей, но пока не понимает, откуда именно они придут.

— Мистер Фуллер, вы надолго?

— Два-три дня. Служебная командировка в Вашингтон.

— Вашингтон, — повторила она так, как будто я сказал «Луна». Для сербской иммигрантки из Хэмтрамка Вашингтон был примерно так же далёк и абстрактен.

— Милица, мне нужно попросить вас об одолжении.

Она насторожилась. Насторожилась профессионально — как человек, который точно знает, что одолжение хозяина обычно означает дополнительную работу.

— Рекса нужно оставить с кем-то на это время. Может быть, вы могли бы пожить здесь, в доме, пока меня не будет? Присмотреть за ним, покормить, выгулять.

Лицо Милицы прошло через несколько стадий. Сначала — понимание. Потом — вежливый ужас.

— Мистер Фуллер, — сказала она голосом, каким говорят о стихийных бедствиях, — вы хотите, чтобы я… ночевала… здесь?

— Ну да. Всего два-три дня.

— В вашем доме. Одна. Без вас.

— Рекс будет.

— Рекс это собака, мистер Фуллер. — Она покачала головой. — Что скажут соседи? Что скажет батюшка? Женщина ночует в доме неженатого мужчины, мистер Фуллер вы меня удивляете!

Я открыл рот, чтобы возразить, но Милица уже шла дальше:

— И потом, у меня дети. Мирко — ладно, Мирко уже мужчина, речь не про него. Но близнецам четыре года, их одних не оставишь. А тащить их сюда — это вообще…

Она замолчала. Посмотрела на Рекса, который лежал у камина и с философским спокойствием наблюдал за происходящим. Потом посмотрела на меня. Потом снова на Рекса.

— Привозите его ко мне, — сказала она.

— Что?

— Рекса. Привозите ко мне домой. Мирко с ним погуляет, я покормлю. Ничего с нашим обжорой не случится.

Я посмотрел на неё. Женщина, которая полтора месяца назад встретила Рекса словами «Господи помилуй, это что ещё за зверюга», теперь предлагала забрать его к себе. И вот этот вот «наш обжора», слова которые говорят очеьн много.

— Милица, спасибо. — Я достал бумажник, отсчитал деньги и положил на стол. — На мясо и на всё, что понадобится. И вот это — за беспокойство.

Она посмотрела на деньги. Пересчитала.

— Мистер Фуллер, тут много.

— За беспокойство, — повторил я.

Она кивнула, убрала деньги в карман фартука. Без сцен, без благодарностей. Мы давно прошли тот этап.

— Только предупреждаю, — сказала она, — близнецы его замучают. Зорка и Бранко они в таком возрасте, что всё, что движется, надо потрогать, погладить и попытаться оседлать.

— Рекс переживёт. Он джентльмен.

— Джентльмен, — фыркнула Милица. — Джентльмен, который жрёт мяса, как пехотный полк в лагерях. Ладно. Привозите завтра утром, до поезда.

Я привёз.

Дом Милицы на Джозеф-стрит стоял в ряду таких же домов — маленьких, деревянных, с палисадниками и бельём на верёвках. Сербский квартал пах луком, дымом и чем-то кислым, что я уже научился определять как айвар — сербскую приправу из перца, которую Милица готовила в промышленных масштабах и которая входила в половину её блюд.

Мирко вышел на крыльцо. Шестнадцать лет, серьёзный, молчаливый, с матерью — одно лицо, только мужская версия. Он посмотрел на Рекса снизу вверх, Рекс посмотрел на него сверху вниз. Два мужчины оценили друг друга и, видимо, пришли к соглашению, потому что Мирко молча взял поводок, а Рекс молча пошёл за ним.

Из-за двери выглянули близнецы. Зорка — круглолицая, с матерью — одни глаза. Бранко — вихрастый, с ободранными коленками, непоседливый. Оба увидели Рекса и замерли. Рты открылись одновременно. Глаза стали размером с блюдца.

— Мама! — выдохнула Зорка. — Какая большая собачка!

Бранко ничего не сказал. Он просто подошёл к Рексу, который стоял на крыльце как монумент, и обнял его за шею обеими руками. Рекс посмотрел на меня с выражением аристократа, которого обнимает дворовый мальчишка, но терпеливо снёс объятия и даже лизнул Бранко в ухо. Мальчишка завизжал от восторга.

— Видите? — сказала Милица, скрестив руки на груди. — Я же говорила. Замучают.

— Ничего, — сказал я. — Ему полезно. Демократизация аристократии.

Милица посмотрела на меня как на человека, который несёт чушь, но платит хорошо, и поэтому его можно терпеть.

Я попрощался. Сел в свой Хадсон, не возить же собаку в Паккарде и поехал на вокзал.

Меня ждал вокзал, поезд и Вашингтон.

На вокзал я приехал засветло, хотя поезд отходил в десять вечера. Можно было, конечно, посидеть дома, выпить кофе, почитать газету, но после того, как я отвез Рекса к Милице и вернулся в пустой дом, стало тоскливо.

Привык я к этому хвостатому негодяю, как есть привык! Да и какой он теперь негодяй? После того что мы с ним прошли возле больницы