Обратный отсчёт 2 - Петр Алмазный

Вон, с Фанни Каплан, стрелявшую в Ленина, никто не церемонился. Прибили в кремлевском дворе и труп сожгли в бочке у стены Александровского сада. И никто им и слова не сказал, что так поступать — нехорошо. Может, и были стенания, но за давностью лет забылось. Пропаганда все спишет!

В тоже время я чувствовал, что и сам не готов переступить черту.

Могу отдать приказ на физическую устранение персонажей вроде Желябова, но не готов расправиться с той же Перовской.

Особое отношение к женщине — вечная наша мужская слабость. И она же наша сила. В минуту страшной опасности всегда говорим: защищаем в первую очередь женщин и детей. На том и стоим испокон веку и стоять будем.

— Государь, — пришел на помощь Плеве, заметив мои колебания. — Я предлагаю срочно принять Положение о чрезвычайной охране Империи. Объявлять некоторые губернии на особом положении в том случае…

Он достал из папки исчерканный пометками черновик и начал читать по бумажке:

— … Когда проявления преступной деятельности лиц, злоумышляющих против государственного порядка и общественной безопасности, принимают столь угрожающий характер, что вызывают необходимость особых мероприятий, направленных к прекращению сих проявлений…

Я поморщился и вскинул руку, останавливая его нетерпеливым жестом:

— Что предлагается конкретно?

Хорошо, что Плеве пытается подогнать законную базу под предлагаемый мною государственный беспредел. Но от такой казенщины аж скулы сводит.

— Передавать дела злоумышленников в военные суды, чтобы не дать присяжным и адвокатам возможность их освобождать. Налагать секвестр на недвижимые и арест на движимые имущества, если доходы с них употреблялись на преступные цели. Подвергать заключению в крепости, тюрьме или аресту на срок до трех месяцев в административном порядке при наличии подозрения.

— При арестах разное случается, — подсказал Судейкин с невинным видом.

Мы переглянулись как соучастники. Плеве промолчал.

Ситуация с подготовкой покушения на меня сковала по рукам и ногам. Вместо того, чтобы заниматься серьезным государственным строительством, я был вынужден все свое время, мысли и энергию тратить на решение вопроса, как уцелеть в схватке с террористическим подпольем. Пора с этим заканчивать.

— Так что с женщинами? Чем поможет твое Положение? Публичные казни я отказываюсь применять.

Плеве спокойно пожал плечами.

— Тайное арестование. Заключение в крепость. Военный суд. Отправка в бессрочную ссылку или заключение в каторжную тюрьму в Нерчинский округ. Между прочим, сам министр внутренних дел еще осенью издал циркуляр об ужесточении режима содержания ссыльно-каторжных. В том числе лишить осужденных злодеев права переписки. Полное выпадение из общества. Абсолютное забвение. О них очень быстро забудут.

— А если сбегут по дороге?

— Создать особые полицейско-конвойные команды. Отобрать туда лучших.

— Толково. Готовь свое Положение, я одобрю без рассмотрения в Совете министров. А чтобы оно не встретило сопротивления со стороны Лориса, мы сделаем следующее.

Мой план состоял из трех пунктов.

Первый — это подготовка общественного мнения к усилению репрессий.

Второй — взбодрить столичную полицию.

И третий — масштабная провокация.

По первому предложению возражений ни у кого не было.

По второму Плеве подкинул хитрую идею, как использовать генерала Комарова. Попробуем сдать ему одного из фигурантов и посмотрим, что из этого получится.

По третьему сомнения были, да еще какие. То, что я выдумал, не лезло ни в какие ворота с точки зрения даже жандармов, поднаторевших в сложных оперативных играх. Но я был непреклонен, и Судейкин взялся все выполнить.

Мы будем бить народовольцев их же оружием. Ну как, господа бомбисты, готовы оказаться на моем месте?

Нет, не на троне, конечно. А в роли жертвы, против которой все меры хороши.

Первый завтрак. Неофициальный. В самом узком кругу.

С удовольствием отведал барановскую кашу и запил ее кумысом. Простые вкусы императора мне были по сердцу, и я ничего менять не стал. Да и кто откажется от вкуснейшей каши из сечки со сметаной и молоком в сопровождении теплого хлеба прямо из печи?

И кто бы мог подумать, что императору всероссийскому по сердцу придется блюдо из ячневой крупы? Откуда вообще взялась версия о гурманстве Александра II? Он, как и его отец, а потом сын, в домашней обстановке предпочитал неизысканную, но здоровую кухню. И, к слову, на проблемы с утробой не жаловался. Хотя «травился» на официальных приемах разными разносолами-излишествами.

Теперь газеты.

Имея мой прямой приказ, Лорис-Меликов начал информационную войну. Не сказал бы, что слишком удачно. В первых статьях насчет происшествия на Тележной мелькало нечто вроде скрытого извинения. Перед кем? Перед обществом, за то что нарушили его счастливый сон? За то, что обывателей призвали помогать правительству, чтобы защитить самих себя?

Народовольцы в ответных листовках радостно окрестили поворот политики МВД доказательством изначального лицемерия диктатора сердца и обозвали его диктатором лжи.

Министр утерся и промолчал. И даже не стал выносить предупреждений ряду газетенок, позволивших себе в передовицах во всем обвинять правительство, которое, по их мнению, занято лишь одним — колоссальным казнокрадством.

Он словно превратился в игрока у стола для рулетки, который с маниакальным упорством ставит на зеро, не замечая ни красное, ни черное. Все что угодно — лишь бы прославиться как политику, заложившему в России основы конституционализма. Последствием такого двуличия станет моя смерть, с чем я был категорически не согласен.

Пришлось его вызвать к себе и накрутить хвост. Но недоверие уже проросло во мне пышным цветом, и поэтому я потребовал, чтобы ко мне доставили штатных эмвэдэшных борзописцев.

Удачное решение.

Прибежали ко мне облысевшие «акулки пера». Послушали мой наказ. Поняли, что их теперь никто не сдерживает. Что не нужно ни угождать либерализму Лориса, ни рассыпаться мелким бесом перед «широкой общественностью». И вдарили от души, доказав, что хватки не утратили и перьев свои не затупили.

Отныне слово «революционер» оказалось под запретом. Народовольцев называли исключительно душегубами, готовыми на все. Стращали, что, если их не остановить, они пол Петербурга на воздух поднимут. Намекали, что полиции известны злодейские планы подполья — планы кошмарные, кровавые, без жалости к простому и чиновному люду.

'Ужасные события на Тележной улице в Петербурге побуждают нас вспомнить о прошлогодних несчастных жертвах в Зимнем Дворце. Об 11-ти убитых, 56-ти изувеченных геройских солдат-финляндцев, — взывал один из авторов газетной статьи. — Динамит был заложен прямо под комнатой отдыха часовых, Государю ничто не угрожало, в столовой, где он собирался обедать, пострадала лишь люстра.

Зачем