Елизавета, у нас отмена! - Алексей Сергеевич Фирсов

Маша вернулась в свои покои, чувствуя, как корсет готов наконец-то раздавить ей ребра и превратить в благородный паштет. Шелка шуршали раздражающе громко в тишине апартаментов, которые теперь казались ей подсобкой, запертой снаружи злым директором-Бироном. Ощущение «ареста», о котором паниковала Доротея, было реальным, как недостача в день ревизии.

Доротея как шпионская сеть, уже вибрировала в углу, готовая сливать новую порцию «базы данных», но Маше сейчас было не до сплетен. Её PR-акция в Траурной зале прошла успешно — вирус «жалости к Миниху» был запущен в курилку гвардейцев. Теперь нужно было готовить «сделку». Но для сделки ей нужен был не просто суровый вояка с арматурой, ей нужно было… законное прикрытие. Ей нужен был муж.

При мысли об Антоне Ульрихе Маша ментально сплюнула. В Люберцах у неё был кошка Анфиса — существо своенравное, но хотя бы полезное (ловила мух и создавала уют). Антон Ульрих, принц Брауншвейгский, не ловил даже мух. Он был bad inventory. Бракованный товар, который занимал место на складе власти, не принося никакой прибыли, только убытки в виде репутации.

Историческая Анна Леопольдовна, судя по всему, мужа просто презирала и старалась не замечать. Но Маша знала: презирать товар — это путь к банкротству. Товар нужно либо утилизировать (что сейчас было невозможно), либо… провести ребрендинг. Воспитать. Заставить работать на прибыль конторы.

Едва Маша успела стянуть ненавистные перчатки, как дверь распахнулась, и в покои влетел Антон Ульрих. Он был бледен, и его парадный мундир сидел на нём как на корове седло (но дорогое, курляндское седло). Но главное — его губы. Они были капризно надуты, как у ребенка, которому не купили киндер-сюрприз в отделе сладостей.

— А-А-Анна! — закричал он с порога. Его немецкий акцент сегодня был особенно силен, а заикание превращало речь в пулеметную очередь. — Ч-Ч-что т-ты… что ты н-наделала в з-зале?! Остерман… Остерман м-мне… м-мне намекнул… Т-ты… т-ты хвалила М-М-Миниха! П-при… п-при людях Б-Б-Бирона!

Маша посмотрела на него как на просроченный йогурт, который внезапно заговорил. — И что? — спросила она ледяным тоном, который заставил Антона поперхнуться очередным «Б-Б-Бироном». — Пакет нужен? Или так поорешь и успокоишься?

Антон Ульрих замер. Такого тона от своей всегда апатичной, скучающей жены он не ожидал. — Н-н-но… Б-Б-Бирон… О-о-он м-может… о-о-он может нас… у-у-уничтожить! З-з-заговор! Это… это выглядит к-к-как заговор! О-о-он… о-о-он уже у-у-усилил к-к-караул! Мы… мы в л-л-ловушке, Анна!

«Боже, какой же он балласт», — ментально вздохнула Маша. — «Типичный клиент-complainer, который орет на кассе, зная, что за ним нет никакой силы, кроме закона о защите прав потребителей. У него недостача мозга, а он пытается качать права. У Бирона ЧОП, а этот губастый принц думает, что Остерман его спасет».

В «Пятерочке» Маша ненавидела таких клиентов, но знала, как с ними работать. Их нужно было… прессовать. Заставить замолчать и выполнять правила магазина. В Брауншвейгской династии сейчас были правила Маши из Люберец.

— Сядь, — приказала Маша. Не попросила, а именно приказала. Голос её, привыкший перекрикивать очередь в час пик, прозвучал как удар хлыста. — Сядь и замолчи. Не позорь секцию.

Антон Ульрих, ошарашенный, послушно сел на край кушетки, обитой золотой парчой. Его губы продолжали беззвучно шевелиться, как у пойманной рыбы.

Маша подошла к нему вплотную. Даже в корсете она была выше его (или ей так казалось). Она посмотрела ему прямо в глаза — в эти глупые, испуганные глаза принца-неудачника.

— Слушай меня внимательно, ты, bad inventory Брауншвейгский, — сказала она тихо, но каждое слово входило в него как штык. — Твой Бирон — это мошенник-менеджер, который обворовывает магазин. Мы с тобой — законные владельцы, которых он запер на складе. У него ЧОП, а у нас — только право подписи. Если мы будем сидеть тихо, он нас… «спишет» в утиль. В Сибирь. В Германию. Багажным вагоном. А Ванечку… Ванечку заберет себе.

При упоминании сына в глазах Антона мелькнуло что-то похожее на живую эмоцию, а не просто испуг за собственную шкуру. — Н-н-но Ванечка… О-о-он император!

— Он товар, Антон! Самый ходовой, самый дефицитный товар на этом рынке! — Маша чуть не сорвалась на крик. — И тот, у кого этот товар, тот и директор! Бирон хочет этот товар забрать. У него гвардия. У гвардии — арматура. А у тебя… у тебя что, Антон? Заикание и надутые губы? Это не работает в XVIII веке. Здесь работают только штыки и водка.

Маша начала воспитательный процесс. В Люберцах laziness was theft. Здесь laziness was death. И этот губастый принц должен был понять, что его «статус» ничего не стоит без силы.

— Ты — принц. У тебя есть право подписи. Ты можешь… ты можешь назначить нового начальника безопасности конторы.

— К-к-кого? — Антон вылупил глаза.

— Миниха! Того самого спесивого вояку, которого Бирон задвинул в отдел заморозки! — Маша чуть не хлопнула мужа по плечу, но сдержалась — корсет хрустнет. — Он ненавидит Бирона. У него есть авторитет в гвардии. Нам нужна его «крыша».

— Н-н-но… м-м-манифест… З-з-завещание…

— Забудь про манифест! Это просроченный ценник! — оборвала его Маша. — Мы пишем новую акцию! Ты, как отец императора, подписываешь указ. Тайно. Очень тайно. Назначаешь Миниха… назначаешь его Первым министром. И Главнокомандующим всей армии. Заявляешь, что Бирон-регент не справляется, и ты… ты берешь на себя ответственность за безопасность.

Антон Ульрих вскочил с кушетки, его губы затряслись так сильно, что Маша испугалась, как бы они не отвалились. — Т-т-ты с-с-сумасшедшая! Это… это государственная и-измена! Это с-с-смерть!

Маша схватила его за воротник роскошного, расшитого золотом мундира. Корсет хрустнул, но ей было наплевать. — Измена — это сидеть тихо, когда твоего сына забирает мошенник-директор! Смерть — это Сибирь, в которую нас отправит твой Бирон, если мы не найдем «крышу»! То есть… я сама тебя в Германию вышлю! Без выходного пособия! С недостачей в Сибирь поедешь!

Маша давила. Она использовала весь свой опыт работы с неадекватными клиентами и вороватыми грузчиками. В Люберцах таких, как Антон, она ломала за пять минут. В Зимнем дворце на это ушло десять.

Антон Ульрих, сломленный её напором, рухнул за стол, его губы продолжали дрожать, но он взял перо. Рука его тряслась так, что чернила брызгали на пергамент.

— Ч-ч-что… ч-ч-что п-писать?

— Пиши, ты, губастый неликвид… — начала Маша диктовать, переводя «закон о защите прав Брауншвейгской династии» на казенный язык XVIII века. — «МЫ, Божиею милостию, ОТЕЦ ИМПЕРАТОРА… видя нестроения в государстве… и заносчивость герцога Курляндского… ПОВЕЛЕВАЕМ: назначить вернейшего нам графа Бурхарда Христофоровича Миниха… Первым министром и Главнокомандующим… дабы навел порядок…»