Повелитель Хаоса. Том 2 - Илья Соломенный

Тем временем Сыч дошёл до последнего в нашей шеренге и вдруг улыбнулся. Честно говоря, эта улыбка вышла жутковатая, перекошенная, потому что стеклянная половина лица в ней не участвовала.

— Минаев, — протянул он, — Егорка…

— Сыч, — выдавил наш технарь.

— Вернулся, значит… — констатировал проводник, — Мы так и думали, что вернёшься.

— Меня выдернули, — Егор ответил достаточно резко, — Приказ Бюро. А так бы сидел в офисе и дальше, честно говоря.

— Приказ, — согласился Сыч, и его взгляд опустился на золотую механическую кисть Егора, — Как рука?

Минаев ничего не ответил — только пальцы механической руки сжались в кулак так, что металл скрипнул.

— Зря ты тогда ушёл, — негромко произнёс проводник, — Глядишь, и рука бы осталась целой. Мы бы помогли.

Повисла такая тишина, что стало слышно, как дроны жужжат над стеной.

— Я рад, что не остался, — процедил Егор сквозь зубы.

Сыч пожал плечами и, будто потеряв к нам интерес, развернулся и встал лицом к воротам.

Я осторожно сдвинулся назад, поближе к Максу, и прошептал:

— Это что сейчас было?

Макс помолчал, покосился на Егора, который упорно смотрел в одну точку перед собой, и тихо, почти не шевеля губами, ответил:

— Три года назад на Ходынку была похожая экспедиция.

— Эта та, в которой из девяти групп вернулись семь? — я вспомнил брифинг.

— Да. Одна из этих семи — группа, где служил Егор. Сыч тоже был там. Их вдвоём отрезало от остальных, и они почти двое суток выбирались из аномалии. Потом что-то там случилось… Егор не рассказывает, а я не спрашиваю. Но руку он там и оставил. Вышел — и на следующий же месяц написал рапорт, ушёл к нам, сел за компьютеры. Больше в поле — ни ногой.

Так вот оно что…

— А Сыч остался?

— Как видишь. С тех пор, говорят, только и делает, что ходит внутрь пространственных аномалий, по всей Москве и области. Он вообще-то один из лучших проводников, но… Есть у них особенность.

— Какая?

— Да ты глаза-то разуй! Видел, как он выглядит? Если слишком долго находиться в аномалиях, они меняют людей. И не только внешне… Чем дальше, тем ему, говорят, хуже здесь, в «нормальном» мире. Ребята из его отдела рассказывали, что снаружи он почти не спит. Мигрени, свет режет глаза, люди раздражают. А стоит зайти внутрь — и человек как новенький. И ты слышал вообще, как он разговаривает?

Я снова посмотрел на Сыча.

Стоя у ворот, он прикрыл глаза и чуть запрокинул голову, подставляя лицо гулу стабилизаторов, словно солнышку. И выражение у него было такое… умиротворённое. Как у человека, который после долгой смены наконец-то пришёл домой.

Я перевёл взгляд на Егора.

Тот стоял совсем иначе — прямо, смотрел перед собой, и лицо у него было бледное, почти серое. Механическая кисть продолжала то сжиматься, то разжиматься.

Да уж… Кажется, теперь я понимаю этого мажорика чуть лучше… Он смотрел на Сыча не как на старого знакомого, и даже не как на человека, с которым пережил какой-то ад.

Он смотрел на него как в зеркало — на то, кем он сам мог стать. Если бы остался тогда «в поле», если бы не испугался, если бы рука «прижилась», как говорит этот стеклянный. Прижилась бы таким же методом, наверное… И стал бы Егорка таким же странноватым типом, которого тянет в аномалию…

А сейчас его снова туда тащат, против его воли.

Внутри что-то защемило. Блин, Андрей, возьми себя в руки! Вот уж никогда бы не подумал, что буду сочувствовать «Золотой ручке»…

— Внимание всем группам! — снова разнёсся над площадью голос из динамиков, — Готовность три минуты! Проводникам занять места!

Где-то в глубине ворот что-то утробно лязгнуло. Цепочка огоньков по шву мигнула и сменила цвет с красного на жёлтый.

А Сыч, стоявший к нам спиной, вдруг глубоко вдохнул.

— Сейчас, — прошептал он так тихо, что я едва расслышал, — Сейчас… Мы уже идём…

Через подошвы ботинок прошла вибрация, огоньки по шву ворот сменили цвет с жёлтого на зелёный, и гигантские створки дрогнули, медленно поползли в стороны.

За ними оказался мутный туман.

Первой, естественно, двинулась «Эгида». Соколов шагал впереди, даже не оглядываясь, Лера покачивала хвостом, бородач тащил на плече молот, Ангелина на ходу что-то выискивала на своём сканере. Их проводник, коренастая женщина с такими же круглыми немигающими глазами, как у Сыча, держалась чуть сбоку.

Следом пошли все остальные…

— Восьмая группа! — рявкнул динамик.

— Идём, — коротко бросила Ира.

Сыч не сказал ничего — просто двинулся вперёд своей неправильной, будто на шарнирах, походкой.

Я сделал шаг следом, а потом на автомате, даже не задумываясь, легонько стукнул себя пару раз костяшками пальцев по лбу.

На удачу!

Приблизившись к туману, я набрал в грудь побольше воздуха… Перед ним «Вихрь» как раз выстраивался в цепочку, и я увидел, как первый из них, поёжившись, шагнул сквозь серость и исчез. Второй, третий…

— Держимся ближе друг к другу, — сказала Ира, — Интервал два метра, не больше. Сыч — первый, потом я, Егор, Настя, Андрей. Макс — замыкающий.

Сыч подошёл к самой границе тумана, который будто что-то не выпускало наружу, на секунду замер, а затем протянул руку и погладил дымку — нежно, будто кошку…

— Мы готовы, — сказал он, и шагнул вперёд.

Ира — за ним. Затем Егор, Настя, пискнув что-то вроде «мамочка!». И я…

Мир вывернулся наизнанку.

Не знаю, как ещё это описать — меня будто схватили за шиворот и с размаху протащили сквозь игольное ушко. Уши заложило, желудок подпрыгнул к горлу, в глазах вспыхнуло, и на какой-то бесконечно долгий миг я перестал понимать, где верх, где низ, где я сам. Сладкий запах жжёного сахара ударил в нос так, что заслезились глаза.

А потом всё прошло так же резко, как началось.

Я стоял на ногах.

— Твою-у-у мать… — простонал где-то рядом знакомый голос.

Проморгавшись, я огляделся.

Двор. Обычный московский двор, окружённый пятиэтажками… Только какими-то не такими…

Дома стояли криво, будто пьяные, клонились друг к другу, а у ближайшего из них верхние два этажа и вовсе висели в воздухе отдельно, метрах в пяти над остальным зданием, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Асфальт под ногами шёл мелкими волнами, и сквозь трещины в нём пробивались тонкие стеклянные стебли, тихонько позвякивающие на ветру.

А сверху, вместо неба, — рыжее, медовое марево. Янтарь, сквозь который просвечивало солнце, и всё вокруг было залито тёплым, густым, нереальным