Своею рукой - Александр Фрост

Задержание было простое.

Гражданин Ремез, скупщик с барахолки, тот самый, который два года назад дал Астахову Тюленя, в сентябре взял на реализацию партию краденого инструмента и попался на этом так глупо, что Шмелёв три дня не мог перестать смеяться.

Брали его в расселённом доме на Литейной, где у него был склад — в подъезде без света, на четвёртом этаже.

Ремез не сопротивлялся. Он сказал «начальник, ну что вы» и пошёл первым.

На третьем этаже под ногой у Астахова провалилась ступенька.

Дом стоял под снос с двадцать третьего года, лестничный марш был деревянный по железным косоурам, и Астахов потом полтора месяца объяснял себе, что смотрел вниз, а не под ноги, и что это была его собственная глупость.

Он упал на два пролёта.

Первое, что он услышал внизу, было «Мишань!» и грохот, потому что Шмелёв прыгал через три ступеньки на ноге, которая после августа двадцать четвёртого года не любила такого обращения.

Первое, что он сказал, было:

— Ремеза держите.

Диагноз ему поставили к вечеру: закрытый перелом левой большеберцовой со смещением, перелом двух рёбер, сотрясение.

Оперировали ночью.

— Штифт, — сказал хирург утром. — Всё встало хорошо. Полтора месяца минимум, потом смотрим. Ходить будете, бегать — не сразу.

— Сколько в больнице?

— Дней десять-двенадцать.

— Мне надо через три.

Хирург посмотрел на него с профессиональным терпением человека, который слышит это по два раза в неделю.

— Вам надо через двенадцать, — сказал он.

Палата была на четверых, и Астахов в ней был третьим: у окна лежал мужчина лет шестидесяти после операции на желчном, у двери — молодой парень с обеими руками в гипсе, который упал с мотоцикла и рассказывал об этом всем входящим.

Шмелёв приехал в тот же вечер с пакетом.

— Держи, — сказал он. — Зарядка. Тапки. И вот.

Он положил на тумбочку книгу.

Астахов посмотрел на обложку.

«Занимательная орнитология».

— Костя.

— Долг платежом, — сказал Шмелёв с наслаждением. — Три года ждал. Я её специально не выбросил.

Он сел на табурет.

— Ну что, — сказал он. — Как ты?

— Нормально.

— Ты в потолок смотришь.

— Я лежу, — сказал Астахов. — Тут больше некуда.

Шмелёв помолчал.

— Мишань, я тебе честно скажу: я рад, — проговорил он.

— Чему?

— Тому, что ты полтора месяца никуда не побежишь, — сказал Шмелёв. — Ты четыре года не останавливался. Ни отпуска, ни больничного, ни выходных подряд. Я считал: за четыре года у тебя было одиннадцать дней, когда ты не работал.

— Ты и это считал?

— Я всё считаю, — сказал Шмелёв. — Это моя единственная суперспособность.

Заявление о безвестном исчезновении Тимохиной Веры Андреевны, тридцати восьми лет, поступило в дежурную часть на второй день после того, как Астахова прооперировали.

Он узнал об этом на третий, от Радченко, который приехал в больницу с яблоками, потому что не знал, что ещё носят.

— Михаил Сергеевич, а у нас там нехорошо, — сказал участковый, устраиваясь на табурете. — По моему участку баба пропала.

— Рассказывай.

— Тимохина Вера Андреевна, тридцать восемь лет, живёт на Полевой, двадцать два, — сказал Радченко. — Работает бухгалтером в управляющей компании. Ушла с работы в понедельник в шесть вечера и домой не пришла.

— Кто заявил?

— Дочь, — сказал Радченко. — Шестнадцать лет, живёт с ней вдвоём.

— Телефон?

— Отключён с девятнадцати десяти понедельника. Последняя базовая станция — на Полевой, то есть она почти дошла.

Астахов лежал и смотрел в потолок.

— Кто ведёт?

— Дробот, — сказал участковый. — Только он завтра в отпуск, у него путёвка.

— А ещё?

— А ещё у нас в отделе гриппуют пятеро, — сказал Радченко. — И вы вот.

Он помолчал.

— Михаил Сергеевич, я вам зачем это рассказываю, — сказал он. — Я к вам не жаловаться приехал.

— А зачем?

— Я вас спросить хочу, — сказал Радченко. — Что мне делать первым делом?

Астахов повернул к нему голову.

— Ты участковый шесть лет, — сказал он.

— Семь, — сказал Радченко. — Я и делаю: обход, опрос, камеры, больницы, морги. Я это всё уже запустил.

— Тогда что ты хочешь?

Участковый посмотрел на свои руки.

— Я хочу, чтоб мне кто-нибудь сказал, что я делаю правильно, — сказал он. — У нас Дробот в отпуске, Клименко в области, начальника нет, а баба пропала третьи сутки.

Астахов помолчал.

Потом он попросил телефон и записную книжку и сел в кровати, что было ошибкой, потому что рёбра ему это припомнили.

— Ручку дай, — сказал он.

Гринько приехал на шестой день, в халате поверх пиджака, потому что шёл из своего корпуса пешком через двор.

— Ну-с, — сказал он, останавливаясь в дверях. — Наконец-то я вас вижу в правильном положении.

— В каком?

— В горизонтальном, — сказал эксперт. — Астахов, вы не представляете, как я мечтал об этом три года.

Он сел на табурет и оглядел палату.

— Кормят?

— Нормально.

— Врут, — сказал Гринько. — Я тут тридцать три года через двор хожу, я знаю, чем тут кормят.

Он поставил на тумбочку банку.

— Мёд, — сказал он. — Не мой, я не пасечник. Соседкин.

Они помолчали.

— Аркадий Львович, — сказал Астахов. — Вы в декабре уходите.

— Ухожу.

— Уже точно?

— Уже подписано, — сказал Гринько. — Двадцать шестое декабря. Я специально выбрал, чтобы не в конце года и не в праздники, а то будет пьянка, а я не люблю.

Он потёр колено.

— Я вам, кстати, преемника выбрал, — сказал он. — Не своей властью, конечно, но я написал.

— Кого?

— Найдёнова, — сказал Гринько. — Ему тридцать четыре, он у меня четвёртый год. Не гений, но упрямый и въедливый, а это в нашей профессии дороже.

— Он знает?

— Про что?

Астахов посмотрел на него.

— Про коробки.

Гринько снял очки.

— Нет, — сказал он. — И не узнает.

— Почему?

— Потому что коробки я отдам вам, — сказал эксперт. — А Найдёнову я отдам микроскоп,