Своею рукой - Александр Фрост

— То есть он сдаёт свою квартиру, а сам где?

— Соседи говорят, у него дом в Кузнецах, от матери, — сказал участковый. — Но точного адреса никто не знает.

Астахов сел в кровати.

— Радченко.

— Я.

— Сколько дворов в Кузнецах?

— Полторы сотни, наверное.

— Завтра с утра езжай в Кузнецы, — сказал Астахов. — Иди в сельскую администрацию и бери похозяйственную книгу.

— Что?

— Похозяйственную книгу, — сказал Астахов. — Её ведут по каждому двору с советских времён: кто хозяин, кто прописан, сколько соток, есть ли скотина. Это не Росреестр, это местное, туда попадает то, чего нигде больше нет.

— И что я там найду?

— Дом его матери, — сказал Астахов. — И заодно всех, у кого в Кузнецах дом, а живут они в городе. Их там будет штук двадцать.

Радченко помолчал.

— Михаил Сергеевич, а откуда вы это знаете? — сказал он. — Про книгу.

— Мой дед сорок лет ездил по деревням, — сказал Астахов. — И всегда начинал с сельсовета.

— Он в милиции служил?

Астахов помолчал.

— Нет, — сказал он. — Он был слесарь.

Радченко звонил каждый вечер в девять, как было велено, и говорил по пунктам.

На пятый день он сказал:

— Пункт шесть. Собачники.

— Слушаю.

— Их четверо, — сказал участковый. — Я их всех взял. Трое ничего. А четвёртая — женщина с таксой, Инна Борисовна, шестьдесят лет, гуляет ровно в семь пятнадцать.

— И?

— И она в понедельник видела Тимохину, — сказал Радченко. — Около семи двадцати, у второго подъезда.

Астахов сел в кровати.

— Она дошла до дома?

— Дошла до двора, — сказал Радченко. — И тут интересное. Она стояла у подъезда и разговаривала с мужчиной.

— Опиши.

— Инна Борисовна говорит: спиной стоял, — сказал участковый. — Куртка тёмная, среднего роста, не молодой. Больше ничего.

— Разговор какой?

— Спокойный, — сказал Радченко. — Она говорит: «Они разговаривали как знакомые, я даже не оглянулась второй раз».

Астахов молчал, считая.

— Значит, в девятнадцать двадцать она была во дворе с мужчиной, — сказал он. — А телефон отключился в девятнадцать десять.

— Раньше, — сказал Радченко.

— Раньше.

— Михаил Сергеевич, это же значит, что она сама выключила.

— Или что он попросил, — сказал Астахов.

Он посмотрел на потолок.

— Радченко. Пункт три.

— Работа?

— Работа, — сказал Астахов. — Иди в управляющую компанию и бери не бухгалтерию. Бери должников.

— Каких должников?

— Тех, у кого суд, — сказал Астахов. — Тимохина — бухгалтер УК. Она готовит документы на взыскание. Она человек, который подписывает бумагу, после которой к людям приходят приставы.

Гаевой приехал на седьмой день, с собакой.

Собаку он оставил внизу, привязав у крыльца к скамейке, и всю дорогу до палаты объяснял медсестре, что она старая, толстая и никого не тронет.

— Роман Валентинович.

— Я на десять минут, — сказал он. — Я узнал от Радченко, я к нему заходил по своему делу.

Он сел и достал из пакета термос.

— Мать передала, — сказал он. — Я ей не говорил кому. Я сказал: человеку с работы.

Он налил.

— Вы как?

— Полтора месяца.

— Понятно, — сказал Гаевой.

Он помолчал, и Астахов увидел, что он приехал не за этим.

— Говорите.

— Я вторую тетрадь веду, — сказал Гаевой. — Как вы сказали. Факты, без выводов.

— И?

— И там за четыре месяца одиннадцать записей, — сказал он. — Одиннадцать, Михаил Сергеевич. Я думал, будет каждый день, а их одиннадцать.

— Я говорил.

— Говорили, — согласился Гаевой. — Только я вам не поверил, я думал, вы меня успокаиваете.

Он покрутил стаканчик.

— И вот теперь я хочу спросить, — сказал он. — Я летом три недели прожил в Ключах. Я там колол дрова и топил печку.

— Помню.

— Так вот, я в сентябре снял там дом, — сказал Гаевой. — Не тёткин, другой. За восемь тысяч в месяц. Я туда езжу на выходные.

Астахов поднял голову.

— Зачем?

— Не знаю, — честно сказал Гаевой. — Мне там спокойно. В городе я на всех смотрю, а там на кого смотреть, там четыре улицы.

Он поставил стаканчик.

— Я к чему, — сказал он. — Мне двадцать девять лет, и я третий месяц живу так, как будто прячусь. И я не понимаю, я правда прячусь или я себя накрутил.

Астахов помолчал.

— Роман Валентинович, вы работаете?

— Работаю. В салоне.

— Собаку выгуливаете?

— Дважды.

— Мать навещаете?

— Раз в неделю.

— Значит, вы не прячетесь, — сказал Астахов. — Вы завели дачу. Это делает половина города.

Гаевой засмеялся — впервые за всё их знакомство.

— Вы сейчас серьёзно? — сказал он.

— Совершенно, — сказал Астахов. — Роман Валентинович, я вам в июне сказал: это не дар и не миссия. Свойство зрения. Оно ничего от вас не требует.

— Но метку-то поставили.

— Метку поставила женщина, которая хотела, чтобы я вас увёз, — сказал Астахов. — И она этого добилась.

Гаевой сидел молча.

— А если она соврала? — сказал он.

— Тогда я узнаю, — сказал Астахов. — И тогда вы узнаете от меня в тот же день.

Кожухарь пришёл на девятый день, вечером, после работы, и принёс апельсины, потому что «в больницу носят апельсины, я проверял».

— Богдан Тарасович.

— Не вставайте, — сказал он и сел. — Я по двум вопросам, и оба не по делу.

— Слушаю.

— Первый: Тимохина, — сказал следователь. — Я взял её себе.

Астахов приподнялся.

— Дробот в отпуске.

— Дробот в отпуске, а женщина в розыске девятые сутки, — сказал Кожухарь. — Я забрал материал и веду сам. Мне, если честно, надоело смотреть, как у вас в отделе гриппуют.

— Что по ней?

— Ничего, — сказал Кожухарь. — И вот тут я хочу вас спросить как оперативника, потому что у меня двадцать четыре года следствия и ноль результата.

— Спрашивайте.

— Что бы вы делали на девятые сутки?

Астахов подумал.

— То же, что на третьи, — сказал он. — Только внимательнее.

— То есть?

— На