Своею рукой - Александр Фрост

— Пашка мне про её звонок рассказывал.

— Она ему звонила в марте, — сказала она. — А ко мне пришла второго апреля.

Она помолчала.

— Она была очень похожа на вас, — сказала Ольга Тимофеевна. — Не лицом. Тем, как задаёт вопросы: коротко и по одному, и не перебивает.

— Что она хотела?

— Учителя, — сказала женщина. — Она мне так и сказала: «Мне двадцать шесть лет, я вижу восемь месяцев, у меня в кармане медь, и мне никто ничего не объяснил. Дед умер. Мать отвернулась. Брат в полиции и не знает. Научите».

Астахов смотрел в потолок.

— И вы?

— И я сказала ей правду, — сказала Ольга Тимофеевна. — Что я не учитель. Что я тридцать лет собираю бумаги и хожу по дворам, и что я за это время не спасла ни одного человека и не остановила ни одного.

— И она ушла?

— Она пришла на следующий день, — сказала женщина. — И на третий. И на четвёртый.

Она разгладила халат на коленях.

— Девять дней, Михаил Сергеевич, — сказала она. — Со второго по десятое апреля. Она приходила каждый день, кроме одного, и мы сидели у меня на кухне по три-четыре часа.

— Чему вы её учили?

— Ничему, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я ей рассказывала. Про тихих. Про учёт. Про медь и про то, что она значит. Про то, что бывают четыре рода и что осталось мало.

Она подняла глаза.

— И про девять листов, — сказала она.

Астахов очень медленно повернул голову.

— Вы ей рассказали приговор.

— Я ей рассказала приговор, — сказала Ольга Тимофеевна. — На седьмой день. Восьмого апреля.

Она сказала это ровно, и Астахов увидел, что она сказала это уже много раз — про себя, ночами, за два с половиной года.

— Зачем?

— Затем, что она спросила, — сказала женщина. — Она спросила прямо: «Ольга Тимофеевна, а про нас в книге есть?» И я ответила: есть.

— Вы могли соврать.

— Могла, — сказала она. — Я тридцать лет вру всем. Я вру ритуальным агентам, продавцам, домоуправам, кассирам на рынке. Я не соврала ей.

— Почему?

Ольга Тимофеевна помолчала.

— Потому что она была из наших, — сказала она. — И потому что мне было шестьдесят четыре года и я первый раз в жизни разговаривала со своим.

— Девятого апреля она вернула медь, — сказал Астахов.

— Девятого апреля она вернула медь, — сказала Ольга Тимофеевна. — У Северного моста, в руки. Она мне сказала накануне, что решила.

— Вы её отговаривали?

— Нет, — сказала женщина. — Я ей сказала, что это честно и что я бы так не смогла.

Она сцепила пальцы.

— А десятого она пришла в последний раз, — сказала Ольга Тимофеевна. — И вот этот день я вам и должна рассказать.

Астахов ждал.

— Она пришла вечером, часов в семь, — сказала женщина. — И была не такая, как все девять дней. Она была спокойная.

— И?

— И она сказала: «Ольга Тимофеевна, я поняла, что делать».

Ольга Тимофеевна посмотрела на свои руки.

— Я спросила: что? — сказала она. — А она сказала: «Их надо собрать».

В палате было тихо. За окном шёл сентябрьский дождь, и на подоконнике стояли чьи-то яблоки в пакете.

— Кого собрать? — сказал Астахов.

— Нас, — сказала Ольга Тимофеевна. — Видящих. Она сказала: нас мало, мы сидим по одному и нас берут по одному, и это происходит двести лет, потому что в книге написано «доколе один — безвреден».

Она подняла голову.

— Она сказала: «Это не приговор. Это инструкция, как нас удобнее убивать. И её написали мы сами».

Астахов лежал и смотрел на неё.

— И что вы ответили?

— Я испугалась, — сказала Ольга Тимофеевна.

Она сказала это просто, без всякого нажима.

— Мне было шестьдесят четыре года, и я тридцать лет прожила по этому правилу, — сказала она. — Одна. Без семьи, без работы с людьми, без единого человека, который знает, как меня зовут. Я это правило выполняла каждый день с пятнадцати лет.

— И?

— И я ей сказала: Настя, не надо, — проговорила женщина. — Я сказала: тебя за это убьют. И это будут не они, и не тихие, и не случайность.

— А кто?

Ольга Тимофеевна посмотрела ему в лицо.

— Свои, — сказала она.

На восьмую ночь он не спал.

Астахов лежал в темноте — сосед у окна храпел, парень с руками бормотал во сне — и листал в телефоне фотографии дедовых тетрадей, которые Пашка отснял в прошлом году, все двенадцать, страницу за страницей.

Он искал слово «Бережной».

Он нашёл его в третьей тетради, за восемьдесят девятый год.

«4 апреля. Ездил в Ключи. Хоронили Бережного Игната Саввича, ему было восемьдесят четыре.

Он последний, кто вёл там по-настоящему. Сыновья не пошли: старший в райпо, младший непонятно.

На поминках подошёл ко мне младший, Тарас. Ему лет сорок. Спросил, правда ли, что у нас в роду книга.

Я сказал: правда.

Он спросил: а можно посмотреть.

Я сказал: нет.

Он не обиделся. Он сказал: «Егор Кузьмич, я и так знаю, что там написано про нас. Отец мне рассказал в двадцать лет».

Я спросил: и что ты про это думаешь?

Он ответил ровно вот так, и я записываю дословно, потому что меня от этого до сих пор знобит:

«Я думаю, что там всё правильно и что кто-то должен это делать».

Больше мы не разговаривали. Я уехал вечерним автобусом.

Пишу для тех, кто будет после: если этот человек когда-нибудь придёт к вам и станет говорить про порядок — не спорьте с ним и не объясняйте. Он не сумасшедший и его не переубедить. Уходите и запирайте дверь.»

Астахов лежал в темноте с телефоном на груди.

За окном была ночь, в коридоре кто-то ходил, у соседа пикала капельница.

Он открыл фотографию ещё раз и перечитал.

«Ему лет сорок».

Восемьдесят девятый год плюс тридцать шесть.

Семьдесят шесть.

Или семьдесят девять, если деду показалось.

Шмелёву он рассказал в октябре, на Тополиной.

Шмелёв приехал в субботу с двумя пакетами еды, обнаружил Симоненко, оценил