Своею рукой - Александр Фрост

Он протёр стёкла и надел обратно.

— Я вам объясню, — сказал он. — Найдёнову тридцать четыре. У него дочь пошла в первый класс. Если я ему на прощание вручу шесть коробок с тем, что не объясняется, я испорчу человеку двадцать лет работы.

— А мне?

— А вам их уже испортили без меня, — сказал Гринько. — И, Астахов, я об этом три года думаю и вот что вам скажу, а вы не перебивайте.

— Слушаю.

— Я вас втянул, — сказал эксперт.

Астахов повернул голову.

— Что?

— В октябре двадцать четвёртого года, — сказал Гринько. — Заречный парк. Я вам тогда сказал: приходите ко мне, если ещё раз увидите эту линию. Не в отдел приходите. Ко мне.

Он смотрел мимо.

— Я это сказал, потому что мне было пятьдесят девять лет, у меня в шкафу лежали три коробки и мне было невыносимо одному, — сказал он. — Я, Астахов, зацепился за первого человека, который посмотрел на ту линию и не сказал «странгуляционная борозда».

— Я и так бы дошёл.

— Дошли бы, — согласился Гринько. — Но я вас подтолкнул, и я знал, что делаю, и я об этом жалею примерно раз в три месяца.

Он встал и застегнул халат.

— Вот и всё, что я хотел сказать, — проговорил он. — Поправляйтесь. И, ради всего святого, лежите положенный срок, я насмотрелся на тех, кто вставал раньше.

Он пошёл к двери и остановился.

— И знаете что, Астахов? — сказал он. — Раз в три месяца жалею, а в остальное время — нет.

— Почему?

— Потому что мне шестьдесят пять, и я в декабре уйду, — сказал Гринько. — И если бы я вас не подтолкнул, шесть коробок ушли бы на помойку в тот же день.

К вечеру у него на тумбочке лежали два листа, исписанных с двух сторон.

Астахов делал это впервые в жизни — расписывал розыск, не выходя из палаты, по пунктам, для человека, которому надо было сказать, что он делает правильно.

«1. Маршрут. Работа — Стеклова, 14. Дом — Полевая, 22. Пешком 26 минут. Пройти самому. Ножками, не на машине. Отметить каждую камеру, включая частные: магазины, аптеки, шлагбаумы, домофоны, автосервисы.

Дочь. Опросить отдельно от родни. Спросить не «что случилось», а: что мать делала последний месяц не как обычно. Меняла маршрут? Стала запирать дверь на два оборота? Появились новые звонки?Работа. УК — это деньги и жильцы. Поднять: жалобы, конфликты, недостачи. Бухгалтер УК — это человек, который знает, кто сколько должен.Телефон. Не только последняя станция. Взять детализацию за месяц. Смотреть не звонки, а изменение привычки: во сколько ложится, во сколько встаёт, где бывает.Больницы и морги — ежедневно, лично, с фотографией. Не по телефону.Двор. Кто выгуливает собак в 19:00–19:30. Это всегда одни и те же четыре-пять человек. Они видят всё и никогда не приходят сами».

Радченко читал, шевеля губами.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Это ж на неделю работы.

— Это на три дня, — сказал Астахов. — Если делать по порядку и не бегать.

— Я один.

Астахов посмотрел на него.

— Возьми стажёра, — сказал он. — И вот ещё что. Позвони Шмелёву и скажи, что я велел тебе помочь. Он матюкнётся и поможет.

Радченко сложил листы.

— А вы? — сказал он.

— А я лежу, — сказал Астахов. — И буду лежать двенадцать дней.

— Так вы мне звоните?

— Ты мне звони, — сказал Астахов. — Каждый вечер в девять. Что сделал, что нашёл, что не сходится.

Радченко ушёл, а он остался лежать и смотреть в потолок, и думал о том, что впервые за двенадцать лет службы отдал розыск в чужие руки и не поехал сам.

Это оказалось хуже перелома.

Литвин приехал на четвёртый день, без звонка.

Он вошёл в палату в чистой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, с сумкой, из которой торчал термос, и остановился у порога.

— Товарищ майор.

— Гордей Никитич.

— Мне Радченко сказал.

Он сел на табурет и поставил сумку на пол.

— Я вам компот принёс, — сказал он. — Сливовый. Я его сам варю, у меня племянница из Ключей сливу привозит.

— Спасибо.

— И вот ещё. — Дворник достал сложенный лист. — Я тут походил.

Астахов приподнялся на локте.

— Где?

— По Полевой, — сказал Литвин. — Мне Радченко объяснил, я и походил. Три дня. От Стеклова, четырнадцать до Полевой, двадцать два и обратно, по четыре раза в день.

— И?

— И ничего, — сказал Литвин.

Он развернул лист. На нём был нарисован от руки маршрут — кривой, но точный, с подписанными домами и крестиками.

— Я вам объясню, что значит «ничего», — сказал он. — Я на этом маршруте не почуял ни одного закипающего. Ни одного, товарищ майор, за три дня и двенадцать проходов.

— И что это значит?

— Что тот, кто её взял, — сказал дворник, — либо не с этого маршрута, либо не готовился.

Астахов лежал и смотрел в потолок.

— Не готовился, — сказал он.

— Похоже на то, — сказал Литвин. — Как на рынке в позапрошлом сентябре. Тогда тоже было ровно, а потом человека не стало за двести тысяч.

Он свернул лист.

— И ещё, — сказал он. — Я вам одно скажу, а вы уж как хотите.

— Говорите.

— Дочка её каждый вечер стоит у подъезда, — сказал Литвин. — С восьми до одиннадцати. Я её три вечера видел. Стоит и смотрит на дорогу.

Он потёр колено.

— Шестнадцать лет, — сказал он. — Я к ней подходить не стал, я старый мужик с метлой, я её напугаю. А вы кому-нибудь скажите.

Радченко позвонил на девятый день в двадцать один ноль-ноль, как всегда.

— Михаил Сергеевич. Пункт три, шестьдесят восьмой из семидесяти одного.

— Слушаю.

— Довбня Анатолий Петрович, шестьдесят два года, — сказал участковый. — Долг триста сорок, суд в июле, на суд не явился.

— Адрес?

— Прописан Полевая, восемнадцать, квартира семь, — сказал Радченко. — Я туда съездил. Там живут другие люди четвёртый год, снимают у собственника.