Своею рукой - Александр Фрост

Кожухарь кивнул.

— Должники, — сказал он.

— Радченко их отрабатывает.

— Радченко отработал шестьдесят из семидесяти одного, — сказал следователь. — И, между нами, он делает это лучше, чем половина моих.

Он помолчал.

— Второй вопрос, — сказал он.

— Слушаю.

— Мой брат, — сказал Кожухарь.

Астахов лежал не двигаясь.

— В апреле вы мне сказали, что таких, как он, было ещё двое, — сказал следователь. — И что оба умерли.

— Сказал.

— С тех пор прошло полгода, — сказал Кожухарь. — Вы что-нибудь узнали?

Астахов смотрел в потолок.

Он думал две вещи одновременно.

Первая: перед ним сидит следователь с двадцатичетырёхлетним стажем, который сам инициировал эксгумацию родного брата, потому что не мог жить с несделанным.

Вторая: этому следователю сорок семь лет, у него дочь и работа, и он единственный в городе человек, который может дать законный ход чему угодно, и если он начнёт копать всерьёз, его тоже посчитают.

— Узнал, — сказал Астахов.

— Что?

— Что ваш брат — не первый и не второй, — сказал он. — Что таких, как он, за пятьдесят лет было больше десятка. И что все они умерли обыкновенно.

Кожухарь очень медленно кивнул.

— И это делает один человек, — сказал он.

Астахов повернул голову.

— Почему вы так решили?

— Потому что я двадцать четыре года читаю дела, — сказал Кожухарь. — Когда у вас десяток одинаковых смертей за полвека и все обыкновенные — это либо совпадение, либо один аккуратный человек. Совпадение я исключил в апреле.

Он посмотрел на свои руки.

— Михаил Сергеевич, я вас об одном попрошу, — сказал он. — Когда узнаете, кто он, — не приходите ко мне.

Астахов поднял брови.

— Не понял.

— Не приходите, — повторил Кожухарь. — Я двадцать четыре года служу и я знаю, чем это кончится: я возбужу, я соберу, и мне это через месяц заберут наверх, и там его либо не найдут, либо найдут и не докажут, потому что у него полвека и ни одной экспертизы.

— И что тогда?

— А тогда, — сказал следователь, — он узнает, что его ищут. И начнёт торопиться.

Он встал.

— Так что вы сначала найдите, — сказал он. — А потом мы вместе подумаем, что с этим делать законно. Именно в таком порядке, Михаил Сергеевич. Не наоборот.

Пашка приехал в субботу и просидел два часа.

Он привёз домашнюю еду в трёх контейнерах, потому что Симоненко узнала и наготовила.

— Она тебе передала, — сказал Пашка. — И велела сказать, что дом стоит, жилец на месте, а грядки она вскопала.

— Передай спасибо.

— Сам передашь, — сказал Пашка. — Она в среду приедет.

Он поставил контейнеры на тумбочку и сел.

— Брат. Я в подвале сижу один вторую неделю, — сказал он. — И мне там теперь нехорошо.

— Почему?

— Потому что там пусто, — сказал Пашка. — Раньше я приходил и знал, что ты в среду придёшь. А теперь я знаю, что ты в больнице, и оно из подвала стало... — Он поискал. — Оно стало складом.

Астахов молчал.

— Я тут одну штуку сделал, — сказал Пашка. — Ты не ругайся.

— Говори.

— Я картотеку доделал, — сказал он. — Ты её начал в двадцать четвёртом и бросил на середине. Я закончил.

Он достал из сумки коробку — обувную, с ровно нарезанными карточками.

— Тут вся книга, — сказал Пашка. — Двести восемьдесят одна статья. На каждой карточке: название, где живёт, признаки в три слова, лист и слово внизу.

Астахов взял коробку.

— Двести восемьдесят одна?

— Двести восемьдесят одна, — сказал Пашка. — Я посчитал. И знаешь, что получилось, когда я разложил по приговорам?

— Что?

— «Безвредна» — сто девяносто четыре, — сказал Пашка. — «Опасен при условии» — шестьдесят три. «Истреблять» — двадцать четыре.

Он посмотрел на брата.

— Двадцать четыре из двухсот восьмидесяти одной, — сказал он. — Восемь процентов, брат. Девятьсот лет наш род ходил и смотрел, и в девяноста двух случаях из ста написал: не трогать.

Астахов держал коробку на коленях.

— И вот я сижу в подвале и думаю, — сказал Пашка. — Мы себе поставили «опасен при условии». Не «истреблять». Мы себя записали в те шестьдесят три, а не в те двадцать четыре.

— Разница в условии.

— Разница в условии, — согласился Пашка. — Но я тебе про другое. Я про то, что мы себя поставили в одну строчку с подменным и с банным жильцом.

Он забрал коробку обратно и убрал в сумку.

— А их обоих ты не тронул, — сказал он.

Ольга Тимофеевна пришла на восьмой день, в среду, в четыре часа дня.

Астахов лежал один: соседа по палате выписали, парня с руками увезли на перевязку, а мужчина у окна ушёл курить в лестничный пролёт, что ему было категорически запрещено.

Она вошла без стука, поставила у двери сумку и села на табурет.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич.

— Здравствуйте.

— Как нога?

— Штифт.

— Значит, полтора месяца, — сказала она. — У моей матери был такой в девяносто шестом, только тогда их ставили хуже.

Она сложила руки на коленях.

— Я знаю, о чём вы сейчас подумали, — сказала она. — Вы подумали, что я пришла, когда вы лежите.

— Подумал.

— Правильно подумали, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я именно поэтому и пришла.

— Объясните.

— Вы четыре года не сидите на месте, — сказала она. — Я к вам два раза приходила, и оба раза вы стояли и вам надо было куда-то ехать. А сегодня вам ехать некуда, и вы меня дослушаете до конца.

Она посмотрела на дверь.

— И ещё, — сказала она. — Сюда никто не войдёт сорок минут. У них тихий час до пяти.

— Второе апреля позапрошлого года, — сказала она. — Ваша сестра нашла меня сама.

Астахов лежал не двигаясь.

— Как?

— Через Волоцк, — сказала Ольга Тимофеевна. — Она в марте ездила