Три имени - Александр Фрост

class="p1">— Валерий Тимофеевич, — сказал Астахов. — Он живёт в этом доме двадцать лет. Он метёт двор, где эти люди ходят каждый день. Он видит их чаще, чем их родственники. Он замечает, кто стал медленнее ходить, кто перестал носить сумки, кто стал держаться за поручень. Он смотрит на них по восемь часов в сутки сорок лет.

Гурьев смотрел на него.

— И этого достаточно? — спросил он.

— Иногда этого достаточно, — сказал Астахов.

Это было правдой ровно наполовину, и это был первый раз за год, когда Астахову не пришлось врать, чтобы соврать.

К Ильчукам он заехал в конце июня.

Дверь открыл сам Ильчук, в майке, с полотенцем на плече.

— У нас ремонт, — сказал он. — Ксюше комнату переклеиваем. Она выбрала обои с птицами, а я говорю: тебе четырнадцать, ты через год попросишь другие.

— И?

— И клеим с птицами, — сказал Ильчук.

Они постояли в прихожей.

— Всё нормально? — спросил Астахов.

— Всё нормально, — сказал Ильчук. — В июне было два раза плохо. Оба раза вечером, оба раза после смены. Я ушёл на балкон и стоял.

— Долго?

— Первый раз час. Второй — минут двадцать.

Он посмотрел Астахову в лицо.

— Меньше, — сказал он. — Второй раз было меньше.

Астахов кивнул.

Из комнаты доносился спор про то, где у птиц верх.

— Михаил Сергеевич, — сказал Ильчук. — Вы ко мне сколько будете ходить?

— Пока хожу.

— Я не про это, — сказал Ильчук. — Я про то, что вы уже пять раз приходили и пять раз стояли в прихожей. Может, вы сядете?

В конце июля Астахов поехал к матери.

Нина Егоровна встретила его на балконе, среди ящиков с петуниями, и первым делом сказала:

— У тебя рубашка мятая.

— Жара.

— У всех жара, а мятый ты. — Она вытерла руки. — Заходи, у меня окрошка.

Они ели окрошку, и мать рассказывала про библиотеку, где в июне отключали свет, и про соседку, которая завела вторую кошку и теперь скандалит с третьим этажом.

Потом она убрала тарелки и села напротив.

— Ну, — сказала она.

Астахов достал пакет и вынул холодную монету.

Он положил её на стол буквой вверх.

Нина Егоровна посмотрела.

Она смотрела долго — так долго, что Астахов начал жалеть, — а потом взяла её и сжала в кулаке.

— Она всё метила, — сказала мать. — Всё подряд. Ты помнишь, она в третьем классе на дверном косяке нацарапала, чтобы никто не смел выше её отметки вставать.

— Помню.

— Я эту царапину два раза закрашивала. — Нина Егоровна разжала руку и посмотрела на монету. — Холодная.

— Всё время.

— А твоя?

— Тёплая.

Мать положила медь обратно на клеёнку.

— Значит, разговор с ней закончен, — сказала она. — А с тобой идёт.

— Мам, я не за этим приехал.

— А за чем?

— Я хотел, чтобы ты знала, что она у меня, — сказал Астахов. — И что мне её отдали. Не подбросили. Отдали.

Нина Егоровна кивнула.

— Ты решил? — спросила она.

— Нет.

— И правильно, — сказала она. — Не спеши. Он двести лет ждёт, подождёт ещё.

Она встала, отнесла тарелки и, стоя спиной, сказала:

— Миш. У меня к тебе просьба.

— Какая?

— Ты когда решишь — что бы ты ни решил, — скажи мне сначала. — Она повернулась. — Не потому, что я буду отговаривать. Я не буду. А потому, что я в марте прошлого года не спросила у дочери, что у неё в кармане, и с тех пор мне это не даёт спать. Второй раз я так не хочу.

— Скажу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она кивнула и стала мыть посуду, и Астахов остался сидеть на кухне, где пахло укропом и где на подоконнике стояла рассада, которую в июле уже некуда было сажать.

Тридцатого июня Астахов приехал на Полевую, во двор дома восемнадцать.

Литвин домётывал полосу вдоль газона. Было восемь вечера, жара наконец спала, и на лавочках сидели все, кто мог сидеть.

— Товарищ майор.

— Гордей Никитич.

— Взяли? — спросил Литвин.

— Взяли.

Дворник кивнул и продолжил мести.

— А Ефим Ефимович?

— Жив. Ходит к врачу. Давление за месяц упало на двадцать единиц.

— Ну и слава богу, — сказал Литвин.

Он домёл до угла, аккуратно собрал мусор на совок, ссыпал в мешок и только потом сел на лавочку.

Астахов сел рядом.

Они посидели молча минуты две.

— Спросите уже, — сказал Литвин.

— Что?

— То, зачем приехали. Вы ко мне не про Ефима Ефимовича приехали, у вас лицо другое.

Астахов достал из внутреннего кармана пакет и вынул из него две медные заготовки.

Он положил их на лавочку между ними.

Литвин посмотрел, но не тронул.

— Это не по моей части, — сказал он.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Одна из них, — сказал Астахов, — принадлежала моей сестре.

Он взял вторую — холодную — и повернул её к свету.

На гурте, там, где не было проточины, была нацарапана буква.

«Н».

Кривая, наспех, чем-то острым — так метили вещи в детстве, когда в семье двое и обоим одинаковые ранцы. Настя ставила «Н» на всём: на пенале, на велосипедном звонке, на ручке зонта.

— Она погибла одиннадцатого апреля прошлого года, — сказал Астахов. — В двадцать три сорок, на Северном мосту. Машина ушла в реку. Ни следов торможения, ни другого участника.

Литвин слушал, глядя перед собой.

— Мне сказали, что её убили, — сказал Астахов. — И что убил не тот, на кого я думал.

— Кто сказал?

— Тот, кто должен был бы соврать, а не стал.

Литвин кивнул, как будто это было исчерпывающее объяснение.

— Гордей Никитич, — сказал Астахов. — Вы её знали?

— Нет.

— Вы её видели?

Дворник помолчал.

— Один раз, — сказал он. — Ваша сестра — это которая на Гагаринской жила, тонкая такая, светлая, в очках?

Астахов очень медленно повернул голову.

— Она носила очки только за рулём.

— Вот я её за рулём и видел, — сказал Литвин. — Она у нас во дворе разворачивалась в апреле прошлого года. Тут проезд узкий, все путаются,