Третий пар - Александр Фрост

Астахов поднял голову.

— С ней?

— С ней, — сказал Шмелёв. — Женщина. Лет пятидесяти. В очках. Приходит раз в квартал, всегда сама, платит наличными, разговаривает вежливо.

— Он её описал?

— Он её описывал сорок минут, — сказал Шмелёв. — И знаешь, что получилось? Ничего. Он двадцать раз сказал «обыкновенная». Он не смог назвать ни одной приметы, кроме очков. И вот тут, Мишань, я тебя спрошу, а ты мне ответишь или не ответишь.

Астахов молчал.

— Ладно, — сказал Шмелёв. — Не отвечай.

Он полез в карман и достал прозрачный пакет для вещдоков.

— Он мне отдал вот это. Добровольно. Я оформил как изъятие в ходе опроса.

В пакете лежал конверт — обычный, почтовый, без надписей.

— Она приносит деньги в конверте, — сказал Шмелёв. — Всегда наличными, всегда ровно. И каждый раз, четыре года, в конверте лежит одна лишняя монетка. Он думает, что это примета такая — «на удачу». Он их складывал в банку.

Он перевернул пакет.

Из угла в угол скользнула медная заготовка — потемневшая, размером с пятак, со сточенным с одного края краем.

Астахов смотрел на неё секунд десять.

— Сколько их у него?

— Шестнадцать, — сказал Шмелёв. — Он их не тратил. Говорит, рука не поднялась.

К матери Астахов поехал в первое воскресенье апреля.

Нина Егоровна была на балконе с рассадой, и всё было в точности как год назад, и он поймал себя на том, что это его успокаивает.

Они пили чай, и она рассказывала про библиотеку, где наконец сделали ремонт, и про то, что Пашка звонил ей в марте, первый раз за двадцать лет, и говорил семь минут про то, как правильно точить лопату.

— Он мне про лопату, — сказала она, — а я сижу и реву в трубку.

— Он не понял?

— Он понял, — сказала Нина Егоровна. — Он поэтому и говорил про лопату.

Она убрала чашки.

— Ну, — сказала она. — Показывай.

Астахов достал пакет и выложил на стол две монеты.

Мать посмотрела на них так же, как год назад: сначала на тёплую, потом на холодную с нацарапанной «Н».

— Ничего не изменилось, — сказала она.

— Ничего.

— Второй год.

— Второй год.

Она села.

— Ты ведь не за этим приехал, — сказала она.

— Не за этим.

Астахов положил на стол третий предмет — пакет для вещдоков, в котором лежала медная заготовка со сточенным краем.

— Это не моя, — сказал он. — Их шестнадцать. Их четыре года подряд приносил в конвертах человек, который покупает у ритуального агента данные о недавно умерших.

Нина Егоровна долго смотрела на пакет.

— Женщина, — сказала она.

Астахов поднял голову.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю, — сказала мать. — Я угадала. Ты сказал «человек» и посмотрел в сторону.

Она взяла пакет и повертела, не открывая.

— Миша, — сказала она. — Я тебе год назад сказала: не решай про них, пока не поймёшь, кто пишет письма.

— Помню.

— Я тогда думала, что это разное, — сказала Нина Егоровна. — Что есть они, с их учётом и мировой, и есть кто-то ещё, отдельно. — Она положила пакет. — А теперь ты мне приносишь медь.

— Медь можно взять где угодно.

— Медь нельзя взять где угодно, — сказала мать. — Медь такая, со сточенным краем, лежит под порогами в этом городе двести лет, и её кладут те, кто знает. Я в девяносто восьмом свою в кошельке носила восемь месяцев.

Она отодвинула пакет на середину стола.

— Значит, это не отдельно, — сказала она. — Значит, они как-то связаны, и я двадцать восемь лет боялась не того и год назад тоже сказала тебе не то.

Астахов молчал.

— Я, знаешь, что поняла? — сказала Нина Егоровна. — Что я тебе плохой советчик, потому что я боюсь. Я всю жизнь боюсь, и я умею только две вещи: отвернуться и переживать.

— Мам.

— Не перебивай. — Она взяла его за руку — коротко, и тут же отпустила. — Ты у меня один остался, и я тебе год назад велела рассказать первой, когда решишь. Я это отменяю.

— Почему?

— Потому что я поняла, зачем просила, — сказала мать. — Я не хотела знать. Я хотела успеть отговорить.

Она встала и отнесла чашки в раковину.

— Решай сам, — сказала она оттуда. — И не рассказывай мне заранее. Расскажешь, когда сделаешь.

Астахов убрал монеты в карман.

— Мам. Один вопрос.

— Ну?

— В девяносто восьмом, когда он приходил к деду. Вы говорили, что он был один.

Нина Егоровна закрыла воду.

— Он и был один, — сказала она. — В доме.

— А на улице?

Мать долго стояла спиной.

— Я в окно смотрела, — сказала она наконец. — Я тебе год назад рассказала: он шёл к автобусу и не проваливался в наст.

— И?

— И у калитки Симоненко стояла женщина, — сказала Нина Егоровна очень ровно. — Я про неё двадцать восемь лет не вспоминала, Миша. Ни разу. Вот сейчас ты спросил — и она появилась, как будто её мне включили.

Она повернулась.

— Я даже не могу тебе сказать, была она молодая или нет, — сказала мать. — Я помню, что она стояла и смотрела в другую сторону.

Двадцать восьмого марта, в субботу, Астахов приехал на Тополиную в шесть вечера.

У калитки стояла женщина.

Ей было лет тридцать пять, она была в городском пальто, не по слободской грязи, и она стояла так, как стоят люди, которые ждут давно и не решаются уйти.

— Вы Михаил Сергеевич? — спросила она.

— Я.

— Мне вас Пётр Никодимович назвал, — сказала она. — Сторож с рынка.

Астахов остановился в двух шагах.

— По какому вопросу?

Женщина открыла рот и не сразу нашла слова.

— У меня в доме кто-то живёт, — сказала она. — Я не сумасшедшая. Я работаю бухгалтером, у меня двое детей, я к врачу ходила осенью, у меня всё в порядке.

— Как вас зовут?

— Оксана. Оксана Дорош.

Астахов молчал ровно секунду дольше, чем следовало, — фамилия была не редкая, но он всё равно её отметил.