Третий пар - Александр Фрост

— Какая?

— Литвин чуял человека в синей рабочей куртке, лет тридцати пяти — сорока, — сказал Астахов. — Ярчуку шестьдесят семь.

Ответ из архива пришёл на третий день, и Шмелёв положил его на стол молча.

— Читай сам, — сказал он. — Я не хочу это произносить.

Астахов прочитал.

На Гладуна Петра Саввича по состоянию на две тысячи третий год был зарегистрирован автомобиль ВАЗ-21099, цвет тёмно-зелёный, приобретён в двухтысячном году.

Снят с учёта в связи с продажей двенадцатого сентября две тысячи третьего года.

Через двенадцать дней после наезда на Волоцком шоссе.

— Дальше, — сказал Шмелёв.

Дальше была справка о составе семьи.

Гладун Артём Петрович, тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года рождения. Сын. На момент августа две тысячи третьего — девятнадцать лет. Водительское удостоверение получено в две тысячи втором.

— Мишань.

— Вижу.

— Он сына прикрыл, — сказал Шмелёв. — Он ехал сзади на автобусе и видел, как его собственный сын сбил человека и уехал. И дал показания, что не разглядел машину.

Астахов положил справку.

— Он не ехал сзади, — сказал он.

— В смысле?

— Он ехал сзади, — сказал Астахов, — но он не просто ехал. Он вёз машину. Автобус шёл порожняком в парк. По какому маршруту?

Шмелёв полез в материал.

— Волоцкое шоссе, четвёртый километр... — Он замолчал. — Это не маршрут в парк. Парк на Литейной, туда через Кедрина ближе на семь километров.

— Значит, он ехал не в парк.

— Значит, он ехал за сыном, — сказал Шмелёв.

Он откинулся на стуле и потёр лицо.

— Он его сопровождал, — сказал он. — Пацану девятнадцать, машина отцовская, ночь, шоссе. Отец на автобусе шёл следом, чтобы приглядеть.

— И приглядел, — сказал Астахов.

Гладуна Артёма Петровича, сорока одного года, они нашли в тот же день, и искать пришлось недолго.

Он работал на комбинате «Северодольскмаш», в литейном, вторая смена и ночные. Проживал: Кедрина, восемнадцать, квартира сорок два.

Дом стоял в двухстах метрах от остановки «Улица Кедрина, поликлиника».

— Мишань, — сказал Шмелёв, глядя в карту. — Он вышел на своей остановке.

— Он вышел на своей остановке, — согласился Астахов.

— Тогда какого чёрта он ехал в три ночи от Ключей?

— Из Ключей, — сказал Астахов. — Он ехал из Ключей.

Он взял телефон и набрал Литвина.

— Гордей Никитич. Мне нужно, чтобы вы посмотрели на одного человека.

— Посмотрю, — сказал дворник. — Только я вам сразу скажу: я лица не разглядел.

— Мне не нужно лицо.

Опознание — а это не было опознанием ни по одному процессуальному признаку, и Астахов знал это лучше всех — устроили просто.

В шестнадцать сорок Литвин стоял на остановке у проходной комбината, в своей рабочей куртке, с сумкой, и ждал автобуса вместе с полусотней других людей.

В шестнадцать пятьдесят две из проходной вышла вторая смена.

Астахов сидел в машине в тридцати метрах и смотрел на дворника.

Он увидел это очень отчётливо.

Литвин стоял, глядя на поток, — и в какой-то момент повернул голову, как поворачивают на звук. Медленно. Проследил кого-то взглядом справа налево. И весь подобрался — плечи, шея, всё сразу.

Потом он отошёл на два шага назад, за столб, и стоял там, пока люди не рассосались.

Астахов подобрал его через квартал.

— Он, — сказал Литвин, садясь в машину. — Тот самый.

— Уверены?

— Товарищ майор. — Дворник смотрел прямо перед собой. — Я это второй раз в жизни чую так близко. Я вам скажу так: если бы я его на улице встретил, я бы перешёл на другую сторону.

— Опишите.

— Синяя куртка, — сказал Литвин. — Шапка тёмная. Роста среднего, плотный. Лет сорок. Идёт быстро, руки в карманах.

Он повернулся.

— И вот что ещё, — сказал он. — Оно у него сильнее стало. В автобусе было — как чайник закипает. А сейчас — как чайник уже свистит.

Шмелёва допустили к выездам пятнадцатого декабря, и он отметил это тем, что первым же выездом поехал в баню на Заводскую, где ему нечего было делать.

— Хочу посмотреть, — объяснил он. — Я про эту баню три недели читаю в бумагах. Я хочу увидеть кафель.

Он посмотрел кафель, предбанник, шкафчик тридцать один с проволокой и вторую полку в парной.

Потом вышел на крыльцо и минуты две стоял, глядя на снег.

— Мишань.

— Да.

— Номерок ведь не он положил, — сказал Шмелёв.

— Кто?

— Ярчук. — Шмелёв повернулся. — Я протокол читал четыре раза. Он рассказал всё: как пришёл, как ждал в мыльной, как поддал воды, как держал. Про номерок ни слова. Я специально смотрел — следователь спрашивал, он ответил: «Какой номерок?»

— Он мог забыть.

— Он мог забыть, что убил человека, — сказал Шмелёв. — Он не мог забыть, что зачем-то полез в кассу, взял из коробки латунный кругляш и положил его на полку ровно посередине.

Он засунул руки в карманы.

— И банщица говорит, что номерок был в коробке вечером, — сказал он. — И на нём нет ни одного пальца, я у Ковач спрашивал. Ни одного, Мишань. Даже смазанного. Он там как из воздуха.

Астахов молчал.

— Вот, — сказал Шмелёв. — И я сейчас скажу то, что мы оба знаем, и на этом закроем.

— Говори.

— Кто-то указал нам на тридцать первое августа две тысячи третьего года, — сказал Шмелёв. — Кто-то, кто был в этой бане в понедельник вечером и кто знал то, чего не знали ни мы, ни Ярчук.

Он посмотрел на дверь бани.

— Я этого не видел, — сказал он. — Как всегда.

Он пошёл к машине и на середине двора обернулся.

— Но ты имей в виду, — сказал он. — Я всё-таки очень хорошо считаю. И я тебе сейчас скажу цифру, а ты с ней живи.

— Какую?

— Три раза за два года нам помогали, — сказал Шмелёв. — В феврале прошлого года кто-то в парке не дал тебе там остаться — ты об этом не рассказывал, но ты вернулся живой и мокрый по колено, а на улице