Третий пар - Александр Фрост

Он открыл дверцу.

— Так вот, Мишань, — сказал он. — Я не спрашиваю, кто они. Я спрашиваю: они нам должны или мы им?

Наблюдение за Гладуном Артёмом Петровичем поставили девятнадцатого декабря, и на этот раз Гурьев дал людей без единого вопроса — потому что у Астахова наконец было то, что кладётся на бумагу.

Мотив по эпизоду две тысячи третьего года. Отец, дававший ложные показания. Машина, проданная через двенадцать дней. Отец, погибший в бане десятью днями ранее.

И заявление, которое Астахов заставил написать Ярчука.

Он приехал к старику двадцать первого, один, и положил перед ним справку об автомобиле.

Ярчук читал долго.

Потом он аккуратно положил лист на стол и посмотрел в стену.

— Сын, — сказал он.

— Сын.

— Я двадцать два года думал, что он покрывает кого-то за деньги, — сказал Ярчук. — Я даже придумал, кого. Я решил: там был кто-то богатый, и ему заплатили.

Он потёр лицо ладонью.

— А там сын, — сказал он. — Ну конечно. Ну а как ещё.

Он посидел молча минуты две.

— Григорий Васильевич, — сказал Астахов. — Вы в ноябре ходили к Гладуну домой.

Ярчук не поднял головы.

— Ходил.

— Что вы ему сказали?

— Я сказал: Пётр Саввич, я знаю, что вы видели, — проговорил старик. — Я сказал: мне шестьдесят семь лет, я ничего вам не сделаю, я только хочу услышать имя. Я сказал: скажите — и я уйду, и вы меня больше никогда не увидите.

— И?

— И он закрыл дверь, — сказал Ярчук.

Он поднял глаза.

— Вот тогда, товарищ майор, — сказал он.

Астахов достал бланк.

— Григорий Васильевич, вам сейчас грозит опасность, — сказал он. — Ваш визит в ноябре Гладун, скорее всего, пересказал сыну. Сыну сорок один год, он здоровый мужик, и у него есть очень простая причина хотеть, чтобы вы замолчали.

— И что?

— И то, что вы напишете заявление, — сказал Астахов. — О том, что в ноябре обращались к Гладуну П. С. с вопросом о происшествии две тысячи третьего года.

Ярчук посмотрел на бланк.

— Я его напишу, — сказал он. — И вы меня после этого посадите.

— Да, — сказал Астахов.

Он сказал это прямо, потому что врать было бы хуже.

— За Петра Саввича, — сказал Ярчук.

— За Петра Саввича.

Старик взял ручку.

— Я вам одну вещь скажу, — сказал он, не начиная писать. — Я в бане не собирался. Я собирался с ним поговорить. Он туда по понедельникам ходил, я это знал, я три года знал про него всё, что можно.

— И?

— И я ему в парилке сказал: скажи имя. — Ярчук смотрел на бланк. — А он мне сказал: пошёл вон, старый, я тебя не знаю.

Он положил ручку.

— Он меня не знал, — сказал он. — Двадцать два года и три года в автобусе — и он меня не знал.

Гладун Артём Петрович вышел из дома двадцать третьего декабря в двадцать один сорок и поехал в Ключи.

Он поехал на своей машине — «Форд Фокус», серый, две тысячи пятнадцатого года, — и вёл её ровно, соблюдая скорость, и на выезде из города заправился и купил в магазине при заправке бутылку воды и шоколадку.

За ним шли две машины.

В двадцать два семнадцать он остановился на Заречной, не доезжая до дома Ярчука двести метров, и заглушил двигатель.

Он просидел в машине сорок минут.

— Мишань, — сказал Шмелёв в рацию из второй машины. — Он не выходит.

— Вижу.

— Может, он просто сидит.

— Может, — сказал Астахов.

В двадцать три ноль две Гладун вышел.

Он открыл багажник, достал оттуда что-то и пошёл к дому, не по дороге, а вдоль забора, по снегу.

Его взяли у калитки.

Он не сопротивлялся. Он вообще ничего не сделал — только сел на снег, когда ему сказали, и сидел, глядя перед собой, пока щёлкали браслеты.

В его руке был монтажный ключ на тридцать шесть.

В багажнике лежали канистра с бензином и моток верёвки.

Он давал показания четверо суток.

— Отец мне позвонил в ноябре, — сказал он на вторые. — Сказал: приходил Ярчук. Сказал: он всё знает.

— И вы решили.

— Я ничего не решал, — сказал Гладун. — Я месяц ходил и не спал. Я думал, что отец что-нибудь придумает, он всегда придумывал.

— А потом отца не стало.

— А потом отца не стало, — сказал Артём Гладун. — И я понял, что теперь я один.

Он поднял голову.

— Мне сорок один год, — сказал он. — У меня жена, двое детей, старшая в институт поступает. Я двадцать два года работаю и двадцать два года ни разу не превысил скорость, вы можете проверить.

— Я проверил, — сказал Астахов. — Ни одного штрафа за двадцать два года. Это редкость.

— Вот именно, — сказал Гладун. — Вот именно.

Он посмотрел на свои руки.

— Я в две тысячи третьем полтора года не мог спать, — сказал он. — Отец мне сказал: сиди тихо, я всё сделал. И я сидел. А потом привык.

— Вы знали, кого сбили?

— Я узнал фамилию через три дня, — сказал он. — Из газеты. Ярчук Роман Григорьевич, двадцать три года.

Он замолчал.

— Артём Петрович, — сказал Астахов. — По эпизоду две тысячи третьего года срок давности истёк одиннадцать лет назад.

Гладун поднял голову.

— Что? — сказал он.

— Вас нельзя привлечь за смерть Ярчука Романа, — сказал Астахов. — Ни сейчас, ни когда-либо.

В кабинете стало очень тихо.

— То есть я двадцать два года... — начал Гладун и не договорил.

— Двадцать два года вы боялись того, чего можно было не бояться последние одиннадцать лет, — сказал Астахов. — И в декабре взяли канистру и поехали в Ключи, чтобы это скрыть.

Гладун Артём Петрович закрыл лицо руками, и допрос пришлось прервать на двадцать минут.

Письмо от Кислицына пришло перед Новым годом.

Тот же конверт, другой штемпель — Астахов опять посмотрел на него один раз и не запомнил.

«Майор.

Я