Третий пар - Александр Фрост

Мне сообщили про баню. У нас, как вы понимаете, свои способы, и они по-прежнему медленные.

Пишу, чтобы объяснить одну вещь, которую вы, я думаю, поняли не до конца.

Банный жилец не «помог следствию». Он не понимает, что такое следствие. Он даже не понимает, что человека убили, — он понимает, что в его дому сделали чужое.

Он положил вещь на видное место, потому что так делают уже очень давно, и мы все знаем, что так делают. Это не просьба и не донос. Это, если хотите, объявление.

А вот дальше — важное.

Он положил её не для банщицы, которая ходит там сорок семь лет. Он положил её для того, кто придёт.

Значит, он знал, что придёт кто-то.

Значит, майор, про вас уже говорят.

Я не знаю, обрадует вас это или нет. Скажу, как есть: за двести двенадцать лет я видел трёх человек, про которых у нас говорили. Двое из них кончили плохо, и оба — не от нас.

Берегите себя и напарника.

И вот ещё что. Вы спрашивали в августе, кто может знать про нас всех. Я тогда ответил, что не знаю.

Я и сейчас не знаю. Но я вспомнил одно.

В восемьдесят девятом году, когда ко мне подошёл человек в пальто и сказал сидеть тихо, он был не один. Он стоял на остановке, а в стороне, шагах в десяти, стояла женщина и смотрела в другую сторону.

Я тогда решил, что она просто ждёт автобус.

Я вспомнил её только сейчас, когда мне рассказали, что вас в феврале искала какая-то женщина в очках.

Я не могу описать её лицо. Я помню только, что она была в очках, и что за тридцать шесть лет я об этом ни разу не подумал.

А. М.»

Астахов дочитал и сжёг письмо в раковине, как жёг предыдущее.

Потом он сел за кухонный стол, достал блокнот — тот, где с февраля позапрошлого года копилось то, что нельзя приобщить, — и записал на чистой странице:

«Женщина, ок. 50 (1989 — была взрослой). Очки. Не запоминается. Была рядом с ним в 1989. Покупает базу у ритуального агента с 2021. Ищет Астаховых с февраля».

Он посмотрел на эту запись.

Потом дописал ниже:

«Не из них».

Литвин позвонил через два дня после задержания.

— Товарищ майор. Взяли?

— Взяли.

— Значит, я правильно.

— Правильно, Гордей Никитич.

В трубке было молчание.

— Гордей Никитич?

— Я тут, — сказал дворник. — Я, знаете, сижу и не знаю, что чувствовать.

— Расскажите.

— Я сорок лет чуял и молчал, — сказал Литвин. — Двадцать раз чуял вот это, закипающее, и двадцать раз ничего не делал, потому что не знал, что делать. Один раз сказал человеку — тот через месяц зарезал соседа.

— Помню.

— А сейчас, — сказал Литвин, — я позвонил, и вы взяли, и человек, которого он собирался, живой сидит у себя в Ключах.

Он помолчал.

— И мне от этого нехорошо, — сказал он.

Астахов подождал.

— Мне нехорошо, потому что я думаю про те двадцать раз, — сказал Литвин. — Я всю ночь их считаю. Я, товарищ майор, за сорок лет мог двадцать раз позвонить.

— Кому?

— Вот, — сказал дворник. — Вот именно. Некому было.

Он выдохнул в трубку.

— Я к чему это говорю, — сказал он. — Я в июле подумал, что вы меня попросили, и обрадовался. А теперь понимаю, что вы не меня попросили. Вы себе завели, кому звонить.

— Гордей Никитич...

— Да я не в обиду! — сказал Литвин почти весело. — Я, наоборот, к тому, что нас двое таких на весь город, и мы друг друга нашли к моим шестидесяти и вашим тридцати пяти. Я про то, товарищ майор, что надо бы побыстрее.

— Что побыстрее?

— Находить, — сказал Литвин. — Нас, наверное, больше. Просто мы все сидим по своим дворам и молчим, потому что нас однажды побили.

Два дела ушли прокурору в феврале.

Первое: Ярчук Григорий Васильевич, шестидесяти семи лет, обвиняется в убийстве Гладуна П. С. Признание, экспертиза, следы удержания, показания банщицы Симоненко о времени. Вину признал полностью.

Второе: Гладун Артём Петрович, сорока одного года, обвиняется в приготовлении к убийству. Канистра, верёвка, ключ, биллинг, показания.

По третьему эпизоду — наезду на Волоцком шоссе тридцать первого августа две тысячи третьего года — вынесли постановление о прекращении в связи с истечением сроков давности.

Постановление занимало полторы страницы, и в нём было написано, что лицо, совершившее наезд, установлено.

Ярчук попросил дать ему прочитать.

Он читал в кабинете двести шесть, при Астахове, стоя, потому что отказался сесть.

Читал он долго — минут десять, полторы страницы.

Потом положил лист на стол и сказал:

— Спасибо.

— Григорий Васильевич.

— Нет, вы не понимайте меня неправильно, — сказал старик. — Я не за то, что вы его нашли. Я за то, что тут написана фамилия.

Он показал пальцем на строчку.

— Двадцать два года не было фамилии, — сказал он. — Была бумага, где написано «неустановленное лицо». А теперь есть фамилия.

Он взял свою шапку.

— Мне сколько дадут, как думаете?

— Не знаю, — сказал Астахов. — Возраст, состояние здоровья, признание. Многое зависит от адвоката.

— Ай, — сказал Ярчук. — Мне шестьдесят семь. Мне уже примерно всё равно, где.

Он остановился в дверях.

— А того, второго... его не посадят?

— По вашему сыну — нет.

Ярчук постоял.

— Ну и ладно, — сказал он. — Он теперь и так будет с этим ходить. Я двадцать два года ходил, я знаю, каково.

К Ильчукам Астахов заехал двадцать шестого декабря, перед Новым годом, с коробкой конфет, которую Марина немедленно велела распечатать.

Ксюша сдавала пробный экзамен и была в состоянии, которое её мать описывала словами «не подходи».

— Она в институт хочет, — сказала Марина. — На проектировщика. Говорит: буду мосты строить.

— Мосты?

— Мосты, — сказала Марина. — Я говорю: Ксюш, какие мосты, у нас в городе три моста и все стоят. А она: значит, поеду туда, где строят.

Ильчук сидел на кухне и чинил ей ноутбук.

— Как год? — спросил Астахов.

— Нормально, —