Чужой суд - Александр Фрост

— Тогда за что извиняетесь?

— За воздух, — сказала она. — Ваш следователь вам это правильно объяснил. Вокруг человека, за которым долго смотрят, портится воздух. Я это знаю лучше вашего следователя, я этим занимаюсь тридцать лет.

Она сказала это без всякого выражения, и от этого стало хуже.

— Зачем вы за ним смотрели?

— Я смотрела не за ним, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я смотрела, кто к нему придёт. Мне нужно было знать, остался ли в Северодольске кто-нибудь из работающих.

— И?

— И в июне позапрошлого года вы к нему пришли, — сказала она. — Я тогда впервые за девять лет увидела в тетрадке запись, от которой у меня дрогнула рука.

Астахов стоял, держа полено, которое так и не выпустил.

— Восемь тетрадей Гнатюка у вас, — сказал он.

— У меня.

— Вы его убили?

— Нет, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я с ним разговаривала сорок минут на скамейке, и он мне их отдал сам, потому что понял, кто я. А потом я ушла, и его убил кто-то другой, и я об этом узнала из газеты.

— Вы вернулись через час.

— Я вернулась через час, — согласилась она. — Я хотела спросить ещё одно и не спросила, потому что он уже лежал.

Она выдержала паузу.

— Я понимаю, как это звучит, — сказала она. — И я понимаю, что вы мне не верите. Но подумайте сами: зачем мне бить по голове человека, который мне сорок минут добровольно отдавал то, за чем я ехала?

Астахов молчал.

— Ольга Тимофеевна, — сказал он наконец. — Кто вы?

Женщина в очках чуть склонила голову набок.

Это был обыкновенный человеческий жест — не тот, которым наклоняли голову старуха у родника, девочка в тёмной прихожей и пересмешник на тропе. Обыкновенный.

И почему-то от этого Астахову стало холоднее, чем от того, другого.

— Я думала, вы уже догадались, — сказала она. — Вы ведь читали про четыре рода.

— Читал.

— Астаховы, Гнатюки и ещё двое, — сказала Ольга Тимофеевна. — Ваш дед считал, что осталось два. Он ошибался: осталось три. Просто третий он вычеркнул сам, в семьдесят пятом году, вместе с девятью листами.

Снег шёл ровно, без ветра, и садился на её плечи, и не таял.

— Я не из них, Михаил Сергеевич, — сказала она. — Я из ваших.

Он не двинулся с места.

Она стояла у калитки, снег садился ей на плечи и не таял, и Астахов держал в руке полено, потому что не помнил, как о нём забыл.

— Терещенко Ольга Тимофеевна, — сказал он. — Тысяча девятьсот шестидесятого года рождения. Мать — Терещенко Раиса Тимофеевна, в девичестве Астахова, переплётчица, умерла в Волоцке в девяносто восьмом.

Женщина кивнула — спокойно, как кивают на верно решённую задачу.

— Быстрее, чем я думала, — сказала она. — Я вам давала до весны.

— Вы моя троюродная тётка.

— Я ваша двоюродная тётка, — поправила Ольга Тимофеевна. — Ваш дед и моя мать — двоюродные, а не родные, но у нас это никогда не считали по градусам. У нас считали по книге.

— Ваша мать вырезала девять листов.

— Моя мать переплела книгу заново, — сказала она. — Вырезал ваш дед. Она только сшила, потому что он не умел, а звать чужого было нельзя.

Астахов очень медленно положил полено на снег.

— Зачем?

— Он вам не оставил ответа, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я знаю. Я потом сорок лет искала и не нашла ни строчки, и я думаю, они договорились не писать.

— А вы знаете?

— Я знаю половину, — сказала она. — Мне было пятнадцать, и мне никто ничего не объяснял, как не объясняли вашей матери.

Она чуть повела плечом, стряхивая снег.

— Я знаю, что там было написано, — сказала она. — И я знаю, что после того, как это вырезали, из четырёх родов за десять лет осталось два.

— Три, — сказал Астахов. — Вы сказали — три.

— Три, — согласилась Ольга Тимофеевна. — Мой не в счёт, потому что мой род вычеркнули.

Она посмотрела на него — и Астахов опять поймал себя на том, что собирает её лицо по частям.

— Я к вам пришла не мстить и не пугать, Михаил Сергеевич, — сказала она. — Я тридцать лет собираю то, что осталось от нашего общего дела: тетради, выписки, чужие книги, ошмётки. Я это делаю, потому что кроме меня не делает никто, и потому что каждый год этого становится меньше.

— Вы рассылаете людям адреса тихих, — сказал Астахов.

— Рассылаю.

— Из-за вас за два года погибли четверо.

— Трое, — сказала она. — Четвёртого убил торговец бытовой химией, и вы это доказали лучше, чем сделала бы я.

— Трое.

— Трое, — сказала Ольга Тимофеевна. — И я вам сейчас не буду объяснять зачем, потому что вы не готовы услышать, а я не готова говорить с человеком, который держит в кармане их медь.

Она чуть наклонила голову.

— Она у вас в правом, — сказала она. — Две штуки. Одна тёплая.

Астахов не пошевелился.

— Вы знали мою сестру, — сказал он.

Ольга Тимофеевна помолчала.

— Я её знала девять дней, — сказала она.

Снег шёл ровно.

— С какого по какое? — спросил Астахов, и голос у него был чужой.

— Со второго по одиннадцатое апреля позапрошлого года, — сказала она.

Она поправила сумку на плече.

— Я приду ещё раз, — сказала Ольга Тимофеевна. — Не скоро. Мне нужно, чтобы вы за это время сделали три вещи: дочитали то, что у вас в подвале; поняли, кто вы городу; и решили насчёт мировой.

— А если я решу в их пользу?

— Тогда я больше не приду, — сказала она. — И вы будете жить долго и спокойно, и через двадцать лет книга будет лежать в подвале, а в городе не останется ни одного тихого, и никто не сможет сказать, что вы что-то сделали не так.

Она отступила от калитки.

— До свидания, Михаил Сергеевич, —