Чужой суд - Александр Фрост

Нина Егоровна убирала балкон на зиму: снимала ящики, ссыпала землю, ставила пустые горшки один в другой.

— Помоги, — сказала она вместо приветствия. — Мне тяжёлое нельзя.

Он таскал ящики двадцать минут, и это было хорошо, потому что за двадцать минут он решил, как начать.

Они сели на кухне. Мать поставила чайник.

— Мам, — сказал Астахов. — Семьдесят пятый год.

Нина Егоровна остановилась с чайником в руке.

— Что?

— В семьдесят пятом или раньше кто-то вырезал из книги девять листов и переплёл её заново, — сказал Астахов. — Дед про это знал и за сорок девять лет тетрадей не написал ни строчки.

Мать поставила чайник на плиту.

— Мне в семьдесят пятом было двенадцать, — сказала она.

— Я знаю. Я не про то, что вы помните события. Я про то, что вы помните дом.

Она села.

— Что тебя интересует?

— Кто в семьдесят пятом бывал в доме на Тополиной, — сказал Астахов. — И кто умел переплетать.

Нина Егоровна долго молчала.

— Дед не умел, — сказала она. — Он гвоздь забить умел, а тонкое — нет, у него руки были как крюки.

— А кто умел?

— Тётя Рая, — сказала мать.

Астахов положил ручку.

— Кто?

— Раиса Тимофеевна, — сказала Нина Егоровна. — Отцова двоюродная сестра. Она у нас бывала часто, когда я маленькая была.

— Она переплетала?

— Она в переплётной мастерской работала, — сказала мать. — При типографии на Стеклова. Всю жизнь. У неё пальцы были тонкие и всегда в клее.

Астахов сидел очень тихо.

— Мам. Что с ней стало?

— Уехала, — сказала Нина Егоровна. — В семьдесят пятом или в семьдесят шестом. Я помню, что вдруг перестала приезжать, а я её любила, она мне книжки подклеивала.

— Куда уехала?

— Не знаю, — сказала мать. — Я спрашивала. Мне отец сказал: тётя Рая уехала и больше не приедет.

— И всё?

— И всё, — сказала Нина Егоровна. — Миша, мне было двенадцать. Взрослые тогда не объясняли, они говорили: не приедет — и разговор кончен.

Она налила чай себе и ему.

— Я про неё лет тридцать не вспоминала, — сказала она. — Пока ты сейчас не спросил.

Астахов достал блокнот.

— Дети у неё были?

— Была дочка, — сказала мать. — Я её плохо помню, она старше меня года на три. Мы играли пару раз.

— Как звали?

Нина Егоровна нахмурилась.

— Оля, — сказала она. — Или Аля. Оля, кажется.

Она посмотрела на сына.

— А что? — сказала она.

Астахов дописал строку и закрыл блокнот.

— Ничего, — сказал он. — Пока ничего.

В архиве загса запрос отработали за девять дней.

Раиса Тимофеевна Астахова, тысяча девятьсот тридцать четвёртого года рождения, уроженка Северодольска.

Брак — тысяча девятьсот пятьдесят шестой, супруг Терещенко Тимофей Игнатьевич. Смена фамилии на Терещенко.

Дочь — Терещенко Ольга Тимофеевна, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения.

Раиса Тимофеевна Терещенко умерла в тысяча девятьсот девяносто восьмом году, в Волоцке.

Сведений о смерти Терещенко Ольги Тимофеевны в базах не имелось.

Сведений о её месте жительства, месте работы, документах, браках и имуществе в базах не имелось тоже.

Последняя запись, где она фигурировала, была датирована тысяча девятьсот восемьдесят третьим годом: выдача паспорта в отделе внутренних дел Заозёрского района.

Астахов прочитал эту строчку три раза.

Заозёрский район.

Тот самый, где в феврале две тысячи третьего сгорел архив паспортного стола.

В бане на Заводской они собрались тринадцатого октября, в понедельник, после закрытия.

В этот раз их было семеро.

Ефим Кузьмич. Стельмах. Симоненко за хозяйку. Женщина лет сорока, работавшая в прачечной при больнице, — она молчала весь вечер. Мужчина, представившийся Гаврилюком Игорем Тарасовичем и сказавший, что вернулся в город в мае, «потому что котёл без меня не пустят». И ещё двое, которых Астахов не знал и которые не назвались.

Он рассказал всё.

Он рассказал про Юзефовича, про восемьсот тысяч, про партию бытовой химии, про биллинг, про камеру на стоянке, про ящик за верстаком и про двадцать восемь потраченных тысяч.

Он рассказал про три удара, из которых два — со страху.

Он говорил сорок минут и ни разу не сказал «мне жаль», потому что за два года выучил, что это слово в таких разговорах не работает.

Когда он закончил, долго молчали.

— Значит, за деньги, — сказал наконец Стельмах.

— За деньги.

— И тот, из палатки?

— Тот из палатки год писал в тетрадь, кто к нему ходит, — сказал Астахов. — За это его привлекут по статье, которой нет, и потому не привлекут ни по какой. Он потерял работу и, я думаю, будет плохо спать года три.

— Это всё?

— Это всё, — сказал Астахов.

Ефим Кузьмич медленно кивнул.

— Ну, — сказал он. — Значит, так и есть.

— Вы мне верите?

— Я вам верю, — сказал слесарь. — Не потому, что вы хорошо говорите. А потому, что если бы вы хотели нас успокоить, вы бы принесли нам того, из палатки. Он у вас был в руках, и вы его не отдали.

Он встал.

— Я, товарищ майор, за сто двадцать восемь лет привык, что нам всегда приносят удобного, — сказал он. — А вы принесли неудобного.

Симоненко разливала чай, и это заняло время, и в этом времени было что-то важное.

— Товарищ майор, — сказал Стельмах. — А теперь вопрос.

— Задавайте.

— Кто вы нам?

Астахов поставил кружку.

— Не понял.

— Поняли, — сказал дворник. — Вы нам кто? Мы к вам приходим, вы нас выслушиваете, вы за нас решаете. Вы даже месяц у нас попросили, как просят у тех, перед кем отчитываются.

Он сцепил руки.

— Ваш дед был нам никто, — сказал Стельмах. — Он ходил, смотрел и записывал в книгу. Он с нами не разговаривал, кроме как по делу, и он ни разу ни перед кем не отчитывался. Он был вроде погоды.

— И?

— И мы к нему не ходили, — сказал Стельмах. — А к вам ходим.

Он посмотрел на Астахова.

— Так кто вы нам? — повторил он.

Астахов молчал долго.

Он думал о том, что за два года у него скопилось семь