Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван
Не дождавшись от нее хоть какой-то реакции, Марина Викторовна улыбнулась и, похлопав по плечу, пожелала удачи.
– Ну а я пока пойду. Осталось еще кое-что сделать.
Когда она ушла, Женя глубоко вдохнула, выдохнула, но это не помогло.
Достав телефон, она все-таки набрала Арсения.
Хотелось поделиться тревогами. Она даже забыла, что всего пару минут назад смущалась, думая о друге. Внутри происходило что-то странное. Женя сравнивала непонятные чувства к Арсению с зубной болью – временами они обострялись, а то и вовсе сходили на нет.
Арсений взял трубку с четвертого гудка. Женя считала.
– Да?
– Арс, я не знаю, что делать, – промямлила она.
– Что случилось? – встревожился молодой человек.
– Оказывается, сейчас профессор будет вслух комментировать все наши работы. Мне страшно. Я к этому не готовилась. А вдруг… вдруг моя картина самая ужасная?
– Так, – твердо сказал Арсений, – Женёк, успокойся. Не накручивай себя. Ты большая умница. Помнишь это?
Женя вздохнула. Он всегда так говорил – и в детстве, и в подростковом возрасте: «Ты большая умница. Помнишь это?» А она отвечала: «Помню».
– Помню, – эхом повторила Женя.
– Мне приехать? На такси минут пятнадцать, не больше. Роберта предупрежу… На час точно могу выбраться, – задумчиво проговорил Арсений, будто уже силой мысли вызывал машину.
– Нет! – вдруг резко воскликнула Женя, в следующий момент осознав, что прозвучало это не очень красиво, поморщилась и уже тише и спокойнее произнесла: – Спасибо, не нужно.
Арсений молчал. Женя приложила запястье ко лбу и вновь скривилась.
«Черт, неловко вышло».
– Как знаешь, – сухо ответил Арсений.
– Спасибо. Пока. – И Женя сбросила вызов.
«Господи, да что со мной происходит?»
Когда Арсений спросил, не приехать ли ему, Женя вдруг поняла, что не вынесет его присутствия рядом. Ее вдруг передернуло от одной только мысли, что Арсений будет смотреть на ее работу. Это все равно что показаться перед ним обнаженной.
Ее картины – это мысли. И мысли более точные, чем слова, что она произносила вслух. Женя всегда рисовала только то, что тревожило ее, что не давало спать. Только очень глубокие чувства заставляли ее браться за кисть. И почему-то именно сейчас, когда она на долю секунды представила, что Арсений приблизится к ее повзрослевшей душе непозволительно близко – впервые за последние шесть лет, – Женя испугалась и оттолкнула его. Сработала защитная реакция. Она решила изо всех сил стараться сохранить свое спокойствие, потому что поняла – появился человек, который может его нарушить.
«Как странно. Находясь с ним, я не чувствую того же, что вдали от него».
Подумав об этом, Женя коснулась груди. Она вспомнила, что приревновала Арсения к покупательнице, ведь решила, что та его близкая питерская подруга или даже возлюбленная. Внутренности сдавило до тошноты. «Зубная боль» обострилась.
«Только этого мне не хватало».
– Ну что, дорогие мои, занимайте свои места, скоро начинаем, – в микрофон произнесла Марина Викторовна, и Женя встрепенулась.
Пока она шла в конец зала, где уже сидели другие участники выставки, краем глаза оценила их работы. С каждой новой картиной ее самооценка опускалась все ниже и ниже. И когда она добрела до своего произведения, сердце рухнуло так низко, будто даже пробило коричневый паркет. Женя остановилась, и ее охватила глубокая нежность. На фоне других картин ее работа казалась не такой идеальной – она нарушала все мыслимые и немыслимые законы живописи. Но, глядя на нее, Женя поняла, как гордится собой; что все-таки любит свое творчество таким, какое оно есть. Со всеми дефектами, плохо наложенными тенями, бликами и толикой безумия.
На выставку она отправила написанный год назад портрет незнакомца, которого видела однажды в автобусе. Это был юноша, угрюмо смотревший в окно и слушавший что-то тяжелое. По крайней мере, из его наушников время от времени доносились душераздирающие крики, похожие на скриминг[2]. Он был в кожаной куртке с шипами, совершенно не вяжущейся с невероятно миловидным лицом. Женя сделала эскиз в скетчбуке, а когда приехала домой, схватила кисть и начала рисовать. Без набросков карандашом на холсте. Только вот она рисовала его в ином свете.
Чувствуя невероятное вдохновение, Женя создавала с помощью красок разных фиолетовых оттенков человека, который внешне мало походил на того грозного юношу из общественного транспорта. На картине парень сидел боком к зрителю и смотрел вверх. Его кожа была бледно-розовой, веки и губы более яркого фиолетового оттенка, а в волосах – несколько бледных пионов с яркой окантовкой. Воздушные цветы на голове превращали молодого человека в нимфу, в фею. Мама тогда раскритиковала работу и сказала, что этот парень подозрительно похож на девушку, но Жене было все равно. Потому что, впервые взглянув на него в автобусе, она поняла: в его мрачном образе не хватает света. И чем дольше она разглядывала его, тем отчетливее убеждалась: его хмурый вид и тяжелый взгляд – маска, за которой прячется довольно мягкий юноша.
«Он стесняется этого и старается выглядеть брутальнее».
И вот сейчас ее работа выглядела нелепо на фоне других. На стендах рядом с ней висели невероятно точные натюрморты, деревенские и морские пейзажи. Одна из картин – летний дождь в деревне – будто перенесла Женю за город. Даже мурашки поползли по коже. Были и портреты: красивые девушки, позирующие в своих лучших нарядах, и юноши, взирающие с холста то с нескрываемым пренебрежением, то с любовью. Другие абитуриенты использовали классические цвета – каштановые волосы, бледно-персиковые руки, алые губы, красные платья, синие пиджаки, зеленая трава, голубое небо!
А ее картина была соткана из разных оттенков фиолетового. На фоне остальных – неразборчивое пятно.
Но, несмотря на это, Женя поняла, что невероятно гордится своими мазками, которые уже по обыкновению где-то напоминали импрессионизм, а где-то ар-деко и даже андеграунд.
Это как любить своего сына-хулигана. Даже на фоне прилежных детей он будет замечательным. Потому что – твой. Появился и развивался внутри тебя, потому что – неотъемлемая часть твоего нутра. Женя всегда сравнивала искусство и детей, хотя многие творческие личности отрицательно относились к этому, говоря, что картины, книги и все остальное – это просто вещи, но никак не дети. Но Женя придерживалась других убеждений. Ее картины были созданы из ее же плоти и крови. Так почему же они не могут быть ее детьми?
«Кроме того, любой художник вкладывает частичку души в свои картины».
Подумав об этом, Женя вздрогнула, и у нее задрожали колени. Раньше она особо не задумывалась о смысле этой фразы, считая ее вполне логичной. Но тут вдруг поняла, что некоторые художники вкладывают в свои работы не просто часть души, а ее всю.
«А потом сходят с ума».
Женя вспомнила Скарабея. Могло ли быть так, что он действительно заключил свою душу в картину и замуровал ее с помощью египетского знака бессмертия?
Впервые она начала воспринимать этот символ как тюрьму; как невозможность выбраться; как оковы. И эти глаза… ведь именно глаза – зеркало души.
– Ваша