Третий пар - Александр Фрост

Астахов очень медленно поднял голову.

— Он ездил его маршрутом, — сказал он.

Проверку по Гладуну начали седьмого декабря и не успели.

Восьмого, в понедельник, в двадцать три сорок, в дежурную часть позвонила банщица бани на Заводской, 12 и сказала, что у неё в мужском отделении лежит человек и что он, кажется, мёртвый.

Астахов приехал в ноль двадцать.

Баня на Заводской была старая, ещё пятидесятых годов, с кафелем в шашечку и с чугунными вешалками, и в предбаннике пахло берёзой, хлоркой и мокрым деревом одновременно.

Симоненко Валентина Ивановна встретила его у входа.

Она стояла в пуховике поверх халата, и в этот раз руки у неё были не красные, а серые.

— Валентина Ивановна.

— Пришли, — сказала она. — Я так и знала, что вы приедете.

— Расскажите.

— Мы закрылись в двадцать два, — сказала Симоненко. — Я обход делаю в двадцать два тридцать: раздевалка, мыльная, парная, все шкафчики. Я его в парной нашла, на верхней полке.

— Он был один в бане?

— В двадцать один сорок оставалось трое, — сказала банщица. — Двое ушли, я их видела, они мимо кассы шли. Третьего я не видела.

— А вход?

— Вход один. Через кассу.

— И вы никого не пропускали?

Симоненко посмотрела ему в лицо.

— В двадцать один пятьдесят я уходила в подсобку, — сказала она. — За хлоркой. Минут на десять. Касса стоит без человека, а дверь не заперта до двадцати двух.

Астахов кивнул.

— Валентина Ивановна, ещё вопрос.

— Ну.

— Вы в прошлый раз сказали, что вы обыкновенная.

— Сказала.

— Тогда почему вы знали, что приеду именно я?

Симоненко долго молчала.

— Потому что вы внук Егора Кузьмича, — сказала она наконец. — И потому что в моей бане такого не было сорок семь лет.

Она посмотрела на дверь мужского отделения.

— И потому что он мне показал, — добавила она.

— Кто?

— Идёмте, — сказала банщица. — Сами увидите. Только вы ничего не трогайте на второй полке, ладно? Я знаю, что вам нельзя трогать. Но вы посмотрите.

Гурьев выслушал его девятого декабря и минуты полторы молчал.

— Значит, так, — сказал он. — У меня в бане труп водителя автобуса. Эксперт говорит: держали. Ты говоришь: связано с висяком две тысячи третьего года. Пока всё нормально, я тебя слушаю с удовольствием.

— Валерий Тимофеевич.

— Не перебивай, я до плохого дойду. — Гурьев подвинул к себе лист. — Плохое вот: ты мне пятого числа приходил и просил людей на маршрут четырнадцатого автобуса. Помнишь, что ты мне сказал?

— Что есть оперативная информация о лице, готовящемся к совершению преступления.

— Именно, — сказал Гурьев. — И я тебе дал троих. И трое суток они ходили по домам у поликлиники и спрашивали людей, не видел ли кто мужчину в синей куртке.

Он поднял глаза.

— А четвёртого декабря в три часа семь минут тебе на мобильный звонил гражданин Литвин Гордей Никитич, — сказал он. — Тот самый, который в июне приносил заявление о трёх смертях. Я справку по соединениям не запрашивал, Астахов, не бойся. Мне Радченко сказал. Он не со зла, он просто хвастался, какой у нас на участке дворник.

Астахов молчал.

— Я не спрашиваю, что он тебе сказал, — проговорил Гурьев. — Я тебе говорю: ещё раз назовёшь это «оперативной информацией» в бумаге, и однажды придёт проверка и спросит, кто источник. И ты им скажешь: дворник почуял.

— Скажу.

— Скажешь? — Гурьев неожиданно усмехнулся. — Вот верю. Ты скажешь.

Он отодвинул лист.

— Мне девять месяцев, — сказал он. — Ты понимаешь, что это значит?

— Что вы уходите в сентябре.

— Что я ухожу в сентябре, и после меня тут будет сидеть человек, который тебя не знает, — сказал Гурьев. — И этот человек прочитает твои дела за два года. Все. Подряд.

Он побарабанил пальцами.

— Знаешь, что он увидит?

— Знаю.

— Ни черта ты не знаешь, — сказал Гурьев. — Он увидит лучшую раскрываемость в управлении. Тринадцать дел за два года, из них девять — по тяжким, и все закрытые. Он тебя будет носить на руках первые полгода.

— А потом?

— А потом он начнёт читать внимательно, — сказал Гурьев. — И увидит, что у майора Астахова во всех делах есть оперативная информация, источник которой нигде не назван. И вот тогда, Астахов, тебе будет очень плохо, и меня уже не будет.

Он встал и подошёл к окну.

За окном шёл декабрь.

— Поэтому я тебе даю совет, — сказал Гурьев, не оборачиваясь. — Не мне ты его исполнишь, а себе. Начинай заводить источники, которых можно назвать.

— Как?

— Как все, — сказал Гурьев. — Оформляй дворника. Официально. Пусть будет конфидент, с псевдонимом, с делом, с отметками. Тогда через год, когда тебя спросят, у тебя будет папка.

Астахов подумал.

— Он не пойдёт, — сказал он.

— Уговори.

— Валерий Тимофеевич, ему шестьдесят лет, его в девяносто первом за это били в милиции.

Гурьев обернулся.

— Тогда, — сказал он, — придумай что-нибудь другое. Только придумай, майор. Потому что я в сентябре уйду на дачу, а ты останешься с этим один.

В парной было ещё тепло — не жарко, а тепло, как бывает через два часа после того, как выключили печь.

Гладун Пётр Саввич, пятидесяти восьми лет, лежал на верхней полке.

Гринько приехал через сорок минут и работал молча дольше, чем обычно.

— Ну, — сказал наконец Астахов.

— Ну, — сказал Гринько. — Первое, что вам скажет любой на моём месте: мужчина пятидесяти восьми лет, гипертоник — я карту подниму, но я готов поспорить, — уснул в парной, поднялось давление, и всё.

— А второе?

— А второе — что его держали, — сказал эксперт.

Он показал карандашом, не касаясь.

— Плечи. Оба. Симметрично. — Он поднял очки на лоб. — Астахов, человек, которому стало плохо в парной, сползает вниз, к двери, потому что внизу прохладнее. Это не сознательное, это животное, так делают все. Он остался наверху. И вот тут, на предплечьях, я вижу то, что вижу.