Третий пар - Александр Фрост

— Тридцать один?

— Нашёл три штуки. — Шмелёв положил палец. — Первое: его автобус — номер тридцать один по гаражу. Не маршрут, а машина.

— Дальше.

— Второе: он тридцать один год женат.

— Третье?

Шмелёв помолчал.

— Третье мне не нравится, — сказал он. — Я его нашёл в архиве, случайно, потому что смотрел всё подряд. Тридцать первого августа две тысячи третьего года гражданин Гладун П. С. проходил свидетелем по материалу о дорожно-транспортном происшествии.

Астахов поднял голову.

— Свидетелем?

— Свидетелем, — сказал Шмелёв. — Материал вот. — Он выложил тонкую копию. — Тридцать первое августа две тысячи третьего года, около двадцати трёх часов, на Волоцком шоссе, четвёртый километр. Автомобиль совершил наезд на пешехода и скрылся. Пешеход — Ярчук Роман Григорьевич, двадцати трёх лет. Смерть на месте.

— Кто вёл?

— Отдел, которого больше нет, — сказал Шмелёв. — Дело приостановлено в две тысячи четвёртом. Автомобиль не установлен.

— А Гладун при чём?

— Гладун ехал следом, — сказал Шмелёв. — На своём автобусе, порожняком, в парк. Он дал показания: видел, как впереди что-то произошло, остановился, вызвал скорую, ждал до приезда. По протоколу — образцовый гражданин.

Астахов взял копию и прочитал показания целиком.

Их было полторы страницы. Гладун П. С., водитель, тридцать шесть лет: ехал, увидел, остановился, вызвал, ждал. Марку автомобиля, совершившего наезд, не разглядел. Номер не видел. Цвет — «тёмный, может, синий, может, зелёный».

— Костя. Найди мне погоду за тридцать первое августа две тысячи третьего.

— Зачем?

— Найди.

Шмелёв нашёл через двадцать минут.

— Ясно, без осадков, двадцать один градус, — прочитал он. — А что?

— Ничего, — сказал Астахов.

Он смотрел на строчку «цвет тёмный, может, синий, может, зелёный» и думал о том, что человек, который в ясную ночь на прямом четвёртом километре ехал следом и остановился, должен был видеть больше.

Ярчука Григория Васильевича, шестидесяти семи лет, отца погибшего, нашли на второй день.

Он жил в Ключах, на улице Заречной, в частном доме, и Астахов подъехал к калитке в половине девятого утра, и калитка была не заперта, и во дворе стояла тёмно-синяя «Нива», и на верёвке висело промёрзшее бельё.

Дверь открыл сам Ярчук.

Ему было шестьдесят семь, и он был большой — не толстый, а именно большой, широкий в кости, с руками, которые не помещались в карманах.

Он посмотрел на удостоверение и сказал:

— Заходите.

В доме было чисто и пусто. На стене, над столом, висела фотография молодого мужчины в рамке, и рядом — календарь, на котором были отмечены дни.

— Григорий Васильевич, где вы были вечером восьмого декабря?

— Дома.

— Кто подтвердит?

— Никто, — сказал Ярчук. — Я один живу. Жена умерла в девятом году.

Он сел напротив, положив руки на стол.

— Спрашивайте нормально, — сказал он. — Не надо вокруг.

Астахов посмотрел на него.

— Восьмого декабря в бане на Заводской погиб Гладун Пётр Саввич, — сказал он. — Водитель четырнадцатого маршрута.

Ярчук не изменился в лице. Совсем.

— Знаю, — сказал он. — В газете было.

— Вы его знали?

— Знал.

— Откуда?

— Он врал в две тысячи третьем году про моего сына, — сказал Ярчук.

В доме тикали часы.

— Расскажите, — сказал Астахов.

— А что рассказывать, — сказал старик. — Ромку сбили тридцать первого августа. Двадцать три года, он с практики шёл, у него мотоцикл сломался, он пешком по обочине. Его сбили и уехали. А сзади ехал автобус, и водитель всё видел.

— Он дал показания.

— Он дал показания, что ничего не видел, — сказал Ярчук. — Ночь ясная, дорога прямая, он в ста метрах. Мне следователь тогда сказал: Григорий Васильевич, ну не видел человек, бывает.

— А вы?

— А я двадцать два года думал, — сказал Ярчук.

Он посмотрел на фотографию на стене.

— Я не сразу, — сказал он. — Я сначала работал. Потом Зоя заболела, я за ней ходил шесть лет. Потом она умерла, и я остался один, и вот тогда стало время.

— И что вы сделали?

— Я его нашёл, — сказал Ярчук. — В двадцать третьем году. Через автоколонну, там кадровичка добрая. Узнал, что он ещё работает. Стал ездить.

— Куда?

— На его маршрут, — сказал старик просто. — Четырнадцатый. Я на нём три года катаюсь. Сяду в Ключах, доеду до вокзала, обратно. Смотрю на него в зеркало.

Астахов сидел неподвижно.

— Зачем?

— Ждал, что он меня узнает, — сказал Ярчук. — Я в две тысячи третьем на опознании стоял в двух метрах от него. Я думал: он меня увидит и вспомнит, и ему станет плохо, и он сам придёт.

— И?

— И он меня не узнал ни разу за три года, — сказал Ярчук. — Ни разу, товарищ майор. Я к нему в кабину билет протягивал, я ему в глаза смотрел. Он мне сдачу давал и смотрел мимо.

Он положил ладони на стол.

— Вот тогда я и решил, — сказал он.

Астахов вышел от него через два часа.

Он вышел с полной ясностью в голове и с очень плохим ощущением в груди, и оба чувства были ему знакомы.

Ярчук не признался.

Он сказал ровно столько, сколько сказал бы человек, которому нечего скрывать и который двадцать два года ждал, чтобы кто-нибудь наконец спросил.

Он рассказал про сына. Про Гладуна. Про три года в автобусе.

Он не сказал ни слова про баню.

— Григорий Васильевич, — спросил Астахов на пороге. — Вы в баню ходите?

— Хожу, — сказал Ярчук. — В Ключах. У нас своя, при клубе.

— А на Заводскую?

— Далеко, — сказал старик. — Я в город только по делу.

Шмелёв ждал в машине.

— Ну?

— Он, — сказал Астахов.

— Уверен?

— Да.

— А доказательства?

Астахов завёл двигатель.

— Костя, ему шестьдесят семь лет, и он ростом с меня и вдвое шире, — сказал он. — Гринько сказал: крупный, сильный, держал сверху вниз. Он три года ездил маршрутом Гладуна. У него мотив, который любые присяжные поймут за минуту.

— Это не доказательства.

— Это не доказательства, — согласился Астахов.

Он выехал на шоссе.