Пленница Лютого Альфы (СИ) - Светлана Ворон

— Сукааа! — рычу остервенело и поднимаюсь, освобождая этого ублюдка от своего веса.

Один хуй ему на всё плевать. Его сучье нутро не выбьешь никакими ударами.

— Ты знал, что она для меня важна, — сжимаю кулаки, которые блестят от крови моей умирающей девочки и бывшего друга. — Знал! Иначе не сделал бы на неё ставку!

— Но ведь это сработало! — пружинисто вскакивает мой «бизнес-партнёр», смотря на меня горящими азартом глазами. — Ты видел же, да? Весь клуб гудит от новости! Что полукровка завершил оборот, нахлебавшись крови поверженного альфы! Твоей крови! Всё потому, что в крови поверженного, отчаявшегося альфы содержится токсин, позволяющий излечить наш поломанный ген. Он выиграл и в этот миг смог забрать твою силу. Он победил тебя и стал полноценным волком! Это — первый и единственный случай в истории! Твоя жертва — надежда для всех полукровок!

Смотрю на уёбка исподлобья, а мысленно прикидываю, как зачистить весь клуб, чтобы эта «чудесная» новость не просочилась за его пределы.

— И что вы собираетесь с этим знанием делать? — покачиваю предостерегающе головой. — Нападать на альф?

— Да брось, — миролюбиво пиздит Дёма, опрокидывая бутылку и умывая помятое лицо вискарём, которое уже исцеляется, сука, слишком легко и быстро. — Зверь поработает с материалом, и будет у нас лекарство.

Вытаскивает из кармана пробирку с моей кровью, демонстрирует мне трофей и лыбится во все тридцать два надтреснутых зуба, которые я разъебал.

Мне челюсти сводит оттого, как долго удерживаю оскал. В воспоминаниях вспыхивают картины драки, в которой я проиграл.

Все кости уже срослись, все раны затянулись, но фантомно ещё болят. Меня колотит от бешенства и боли, а на загривке до сих горит след сомкнувшихся челюстей врага. Которыми он меня удерживал, прижимая к полу и не давая добраться до Карины.

Тянусь к истекающей кровью девочке, а меня беспощадно оттаскивают…

Смотрю на её стекленеющий взгляд, и внутри страшная пустота, прорастает корнями, ломая фундамент…

И тяжесть множества полукровок, навалившихся сверху неподъемной массой и не позволяющих дёрнуться. И иглы, втыкающиеся в вены. И радостный, алчный смех.

И шёпот над ухом: «Чем быстрее сдашься, тем скорее отпущу тебя к ней. У неё мало времени. Не сдашься — она точно умрёт».

Шагаю вперёд, вырываю из рук Демьяна пробирку и с хрустом крошу стекло. Хватаю урода за горло и запихиваю кровавое крошево прямо ему в рот, наблюдая за тем, как вытягивается от неожиданности его лицо.

— Ну, жри тогда, не обляпайся! — толкаю в грудь, он падает на колени.

Хрипит, пытаясь не проглотить острые осколки. Сипит, когда они попадают в дыхательные пути. Мычит и стонет от боли.

Похую, сдохнет или выживет. Я даже смотреть не хочу на его корчащееся тело, изламывающееся и покрывающееся шерстью в попытке исторгнуть опасные предметы.

Разворачиваюсь и ухожу. Меня ждёт моя девочка.

Умирающая, нежная девочка, которую я теперь чувствую каждой клеткой своего тела. Будто она вросла в меня изнутри своими тоненькими, но удивительно пронырливыми корнями.

Как вирус, подменила привычное на чужеродное. Как яд оборотня, попавший вместе с укусом в полнолуние, меняет саму структуру, превращая одно существо — в совершенно другое. Так и она.

И мне придётся к этому новому состоянию привыкать. Впустить её светлую душу в свою тьму и не запачкать её, не убить ненароком. Не испортить.

Потому что я могу. Потому что я только это умею. Потому что я — зло. Потому что я хочу ею владеть. Сломать, подчинить и присвоить.

Мой телефон звонит, когда я оказываюсь у двери своей хаты. Кошусь на экран и притормаживаю, чувствуя волну раздражения.

Как «вовремя». У этой суки чуйка развита на все сто! Она как будто точно знает, когда звонить не надо. Выбирает самый неподходящий момент из всех, бляха, возможных. И именно тогда она и звонит.

Недотёща, которая всё никак не уймётся или не сдохнет.

Я сплю. Сладко парю в облачке мягкой, розовой ваты. Как в безмятежном детстве, когда ни о чём не нужно думать самой.

Но в сон врывается чей-то злой, раздражённый голос. Как будто кто-то режет мой воздушный и сладкий торт грязной, ржавой пилой. Ломает его, пачкает и всю сказку портит.

— Нет, блядь! Не хочу. Не могу. Занят я! — рычит кто-то грубо, и я внутренне съёживаюсь от ужасного набора совершенно ужасных, неприемлемых слов. — Ну пиздец, сама так воспитала. Я здесь причём? Нахуй пошла и вся твоя семейка тоже.

Я морщусь, хочу закрыть уши руками. Отгородиться от этого невоспитанного хама. Спрятаться.

В действительности я не двигаюсь. Но чувствую, как кто-то сжимает мою вялую ладонь.

— Ну, охуеть ты придумала. Сама вляпалась — сама и выруливай. Это был твой выбор, Марго, хватит уже до меня доёбываться.

Меня отравляет злобой, словно яд впрыскивают в кровь. Я никогда такого не чувствовала: тьма разливается внутри, гася свет. Лампочки лопаются одна за другой, как в фильме ужасов.

Вот только чудовище не бежит за мной по тёмному коридору, а я сама — становлюсь этим чудовищем. Ярость клокочет на месте сердца, как в чёрной дыре.

— Свали, — мужской голос теперь раздаётся ближе и обращён явно не к абоненту на том конце линии.

И хотя звучит грубо, в нём сейчас куда меньше злобы, чем во время телефонного разговора. Почти спокойствие.

Меня окутывает брутальным, табачно-древесным ароматом и давящей аурой. Вспоминаю, что я в плену у оборотня-киллера: он купил меня, я ему принадлежу.

— Что ты с ней сделал? — о, а это моя сестра. Вот кто держит меня за руку. — Она теперь превратится в волчицу? Ну, то есть, в полукровку?

— Да, и первым делом сожрёт тебя, — угрожающее рычание. — Так что проваливай, пока она не очнулась.

— Но… — Настя мнётся, я прям представляю, как закусывает губу. — Но сейчас ведь не полнолуние… Она не должна была заразиться…

— Сукааа. Не задавай тупые вопросы — не получишь тупых ответов, — огрызается Лютый, вспоминаю я его прозвище. — Нихуя с ней не будет. Свали уже, сейчас не до тебя.

— Ты должен рассказать ей, что женат! — Настя говорит обвинительно, звуча в отдалении.

— Тебя не спросил, мелкая сучка, — ворчит Лютый уже после того как Настя хлопает дверью.

Чувствую себя странно. Тело словно не моё.

Ну, то есть… Моё, но