Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

— Дальше?

— Дальше они сидят здесь, а мы сидим там. Собираем в Балтийске людей, приходим сюда с крупными силами и делаем всё разом: оцепление, кварталы по спискам, фильтрация. И никто не уйдёт, потому что уходить будет некуда.

Из двора вывели ещё двоих и поставили у стены. Ершов записал.

— И последнее. То, что вы берёте здесь, — мелочь. Я эту мелочь здесь неделю ковырял, они все слабые и для империи не опасны. Они словно мыши забились по норам и трясутся за свои пекарни. А у меня есть зацепка на другое.

— На что?

— Похоже, я знаю, как выйти на логово сектантов. Не на ячейку, а на город.

Рука Соколова пошла к левой поле плаща и легла на карман. Из-под клапана торчал уголок тетради в клеточку, замусоленный, загнутый.

Он подержал ладонь там секунду и убрал за спину.

— Какая зацепка?

— Мне надо проверить её сегодня, и проверять её надо не отсюда. Если я прав, через месяц туда пойдёт весь орден, и это будет не девятнадцать дворов.

Соколов посмотрел мне в глаза и не отводил взгляда дольше, чем это делают в разговоре.

Стоять перед сильнейшим менталистом ордена с пустым источником — всё равно что уйти на ночь из дома, набитого золотом, оставив дверь открытой. Прикрыть себя по верхам я мог, и то еле-еле, как прикрывают ладонью свечу на сквозняке.

Я держал наверху караваны, трапы и число бортов.

— Ершов, — сказал Соколов, не оборачиваясь. — Отбой. Всех сюда.

Ершов закрыл блокнот и пошёл через улицу к полицейским. Через полминуты лампы у крыльца опустились. Двое отпустили женщину и она села там же, где стояла. Мужчина рядом опустился на колени и остался так. А те, кого поставили лицом к стене, так и остались стоять: им никто не сказал, что можно повернуться.

Всё кончилось за минуту. Словно вырубили рубильник.

— Считаешь ты верно, — сказал Соколов, оглядев улицу, дом, ряд у стены, как оглядывают верстак после хорошей смены. — Хорошо, что ты пришёл, Воронов. Свежая у тебя голова.

Он подошёл и хлопнул меня по плечу. Дважды, как вчера у комендатуры.

— Караван в семь, — сказал я. — Мои спутники будут в порту к половине седьмого. Вас жду в то же время, у сходней.

— В полседьмого, — Соколов посмотрел на часы. — Три часа ещё. Сходим тогда в гостиницу, поспим, сколько выйдет.

Волков подошёл, когда тот уже отвернулся.

— Я говорил, что надо ждать утра, — сказал он вполголоса.

— Говорил, — неожиданно ответил Соколов, не оборачиваясь, — но аргументов не привёл, а Воронов привёл.

Менталист отошёл на несколько шагов, потом обернулся. Посмотрел на Машу и прищурил один глаз, чуть-чуть, как щурятся на бумагу, набранную мелко.

Потом кивнул сам себе и пошёл вверх по улице.

— Каковы шансы, голубчик?

Полунин спросил это уже у машины. Газик так и простоял у ангара все три дня, с того вечера, как профессор его тут бросил, и за это время машину изрядно занесло песчаной пылью.

Светало. Дымы над городом больше не поднимались, и солнце уже показалось над городскими стенами. Утро как утро, вот только от моей одежды все ещё пахло ночной гарью.

— Иван Михайлович, ответьте сначала вы. Вот представьте, вы проводите операцию. Грудная клетка вспорота казуаром, края не сходятся и сами не сойдутся никогда. Каковы шансы на благоприятный исход?

Профессор снял очки и стал протирать их подолом кителя.

— Сколько прошло. Чем работали до меня. Сколько потеряно крови, — он перечислял ровно, загибая пальцы свободной руки, и вдруг остановился. — А ещё сможет ли больной дышать, пока я работаю. И хочет ли он вообще жить, потому что это, голубчик, влияет больше всего остального.

— Зелья, магия исцеления?

— Бесполезны. Рана от казуара магию не принимает, лечи хоть сутки, — Полунин надел очки. — Тут всё руками делать придётся. Вычистить рану до здоровой ткани, а где сомневаешься, — срезать и не жалеть: оставите хоть где-то каплю яда, и края не то что не срастутся, они у вас поползут. Промывать, промывать и ещё раз промывать. Потом шить. И шрам всё равно останется на всю жизнь.

— Вот и у меня так же.

Полунин поднял глаза.

— Я сделаю всё возможное, чтобы найти трёх ваших курсантов. Днём буду в Балтийске и сразу начну работу. Но факторов у меня столько же, сколько у вас в той операционной, и больше половины от меня не зависит.

— Вы же умелый хирург, голубчик.

— Хирург из меня посредственный. А вот инквизитор…

Договаривать я не стал.

Профессор постоял ещё секунды три, потом кивнул и полез в свой газик.

— Тогда режьте смелее, Игорь Юрьевич, — сказал он из кабины. — При такой ране главное — быстро. И не бояться удалить лишнее.

Газик сдал назад, развернулся и ушёл в сторону центра Братска.

Гена задом загнал свой грузовик в ангар, накрыл тентом и подоткнул края под колёса.

— А с ним что? — спросил Моисеева Захар.

— А ничего. Постоит пока, — он помолчал. — Может, потом и вернусь за ним.

Моисеев обошёл машину кругом и поправил тент там, где и так держалось.

Вещи кидали в фургон Пестовых. Их набралось немного: у Захара баул, у Анны ничего, у Марии и Гены по одной сумке.

— В кабине три места, — сказал Захар, откинув задний борт, — остальные сзади.

— Хорошо, — отозвалась Анна.

Я подошёл к огненному и начал отстёгивать свои дорожные сумки.

Моисеев перехватил мою руку.

— Ты чего делаешь?

— Снимаю.

— Вижу, что снимаешь. Зачем?

— Затем, что закину их в кузов, а мотоцикл в ангар закачу. Зачем ему на улице пылиться?

Гена сунул руки в карманы.

— Игорь, мы эту машину вместе с Морозовым шесть лет собирали и пересобирали. Раму варили дважды, вилку он привёз с материка и три месяца под неё траверсу точил. Видеть её мне будет тяжело, а продать не смогу.

— Отдай кому-нибудь из своих.

— Не возьмут, — он качнул головой, — и вот ещё что: ключи Морозов всегда носил при себе, всегда. Когда мы отсюда выезжали, ключи были у него. А когда вернулись, они оказались на верстаке.

Я молчал.

— Выходит, он их тебе