Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
Она ушла. Лера постояла в дверях, посмотрела на кровать, потом на меня, буркнула «Я щас» и тоже ушла.
Я поставил рюкзак, взялся за спинку кровати и потащил её от стены. Кровать была Игорева, тяжёлая, дубовая, и ножки заскребли по полу на весь дом. Так скрипит грузовая тележка без смазки, когда её ночью катишь по складу.
— Денис? — донеся голос мамы Леры. — Всё нормально?
— Нормально! — крикнул я. — Рюкзак уронил!
Пауза внизу вышла чуть длиннее, чем мне хотелось бы.
— Хорошо! — сказала Марина Николаевна.
Я развернул кровать изголовьем в середину комнаты. Получилось глупо, кровать теперь стояла посреди пола, как в больничной палате. Зато по Правилам.
Потом подошёл к стене, где кровать стояла раньше. Обычная стена, брус, тёплый на ощупь. Я на секунду поднял руку, чтобы постучать, просто проверить, полая или нет… Опустил. Стучать нельзя даже в шутку, сказала Лера. Ну его нафиг…
— Пойду покурю, — сказал я в прихожей.
— Ты же не куришь, — удивилась Лера.
— Я начал. Сегодня. Чет стресс одолевает от этих ночных смен.
Она поняла и не стала спорить. Я вышел в сад, отошёл к теплице, подальше от окон, и набрал номер.
Тётя Зина взяла трубку на шестом гудке. Слышно было, как она жуёт.
— Ну.
— Тётя Зина, это Денис. Как там?
— А чего там. Носится твоя, как в попу ужаленная, полы моет. Третий раз. Я ей говорю, хватит, дырку протрёшь, а она мурлычит своё и моет. Котя спит. Банка ваша песни поёт про Афган.
Как будто по сигналу из трубки донеслось бульканье, сначала далёкое, потом поближе. Видимо, она повернула телефон к полке.
— Денчик! — заорал Толик. — Денчик, ты там как, тёщу видел уже? Слышь, ты главное, тёще комплимент про холодец, понял? Про холодец! Тёщи это любят! Я своей в девяносто восьмом…
— Нормально всё, в общем, — сказала тётя Зина, перебивая. — Твоё радио опять глючит. Говорит, говорит, а чего говорит, не поймёшь. У сына такая же колонка, «Алиса», тоже вечно не то несёт. Только эта про водку больше. Наша, отечественная, наверное.
— Наверное, — сказал я.
Толик совсем страх потерял. Ещё пару недель назад при посторонних он молчал, как огурец в рассоле. Теперь поёт при тёте Зине, комментирует, советы раздаёт. А тёте Зине всё равно. Тётя Зина решила, что банка на полке это умная колонка с плохой прошивкой, и закрыла для себя вопрос.
Мне бы так.
— Ладно, тётя Зина. Если что, звоните.
— Если что, я в пять ухожу, — сказала она и положила трубку.
Я постоял, глядя на тёмный экран.
И вдруг поймал себя на странной мысли. Магазин, где в банке живёт голова алкаша, где по ночам у окна стоят Пастухи, где в подвале топка, в которой я своими руками сжёг оперную диву. Мне там было спокойнее, чем здесь. Прямо сейчас, в этом саду, у этой теплицы с тыквами, с запахом пирога из форточки, мне было хуже, чем в магазине в три часа ночи.
Я не мог объяснить почему. Попробовал разложить, как раскладываю накладную. Наличники красивые, люди добрые, Игорь вообще мировой мужик. Кровать дубовая, пирогом пахнет.
Тихо, вот что. Очень тихо.
Я прислушался. Радио из гаража ещё бормотало. Где-то далеко на трассе гудела фура. А на участке ничего. Ни одна ветка не шуршала. Птицы не чирикали. У бабы Вали за забором на рябине сидели снегири, штук пять, я их видел, когда мы проходили. А тут, на зелёных кустах, на зелёном плюще, ни одной пичуги. Ни синицы, ни воробья. Пусть декабрь, пусть мороз, но воробьи же зимой никуда не деваются, у них всегда где-то своя тусня.
И насекомых нет, подумал я. Тут же себя одёрнул: какие насекомые в декабре, ты дурак, что ли. А мысль всё равно осталась, упрямая, как заноза у Игоря в ладони. Почему-то я был уверен, что их тут и летом нет. Ни мух, ни ос, ни пауков. Двадцать лет ни одного паука, правильное дерево.
Поясница зудела уже ощутимо. Я её почесал и пошёл в дом.
Стол накрыли в гостиной, под фикусом. Ветка нависала над скатертью, и я сел так, чтобы не оказаться прямо под ней.
Стол ломился. Я не преувеличиваю, жабо-бухгалтер все считает. Пирог с капустой, круглый, на противне размером с поднос. Жаркое в чугунке. Три салата: оливье, селёдка под шубой и что-то с крабовыми палочками. Соленья: огурцы, помидоры, грибы, капуста квашеная с клюквой. Хлеб домашний, ещё тёплый, Марина Николаевна резала его ножом на весу, прижимая к груди.
Масло. Сметана. Холодец, кстати, тоже на месте. Толик бы одобрил.
— Денис, давайте тарелку, — сказала Марина Николаевна.
Я дал. Она положила мне жаркого, кусок пирога, ложку каждого салата, огурцов, грибов, и всё это горкой, с верхом. Поставила передо мной. Я сказал спасибо. Она улыбнулась и отвернулась к Игорю.
Лера сидела слева. Пока мама накладывала папе, Лера сделала что-то быстрое под краем скатерти. Я даже не заметил, как. Просто моя тарелка вдруг оказалась у неё, а передо мной стояла другая. На вид такая же: горка оливье сверху, ломоть хлеба, долька огурца. Под оливье, когда я ковырнул вилкой, обнаружилась консервированная ветчина из заправочной банки, нарезанная кубиками, и три галеты, раскрошенные так, что их было не отличить от гренок.
Фокусница. Где она эту ветчину резала? Когда? Я весь вечер был рядом.
Я ел ветчину и делал вид, что ем пирог. Нахваливал. Пирог, кстати, правда пах божественно, у меня от запаха сводило скулы.
— Очень вкусно, — сказал я. — Особенно с капустой.
И тут меня передёрнуло. Само, без спроса, как от удара током. Рука дёрнулась, вилка вылетела из пальцев, звякнула о тарелку и упала под стол.
Чёртов рефлекс… Последние две недели слово на «К» у меня ассоциировалось с летящим через стену Сергунькой и горящими рогами.
— Ой, — сказала Марина Николаевна. — Вы аллергик? На капусту?
— Нет, — сказал я, нагибаясь за вилкой. — Это у меня… психологическое.
Игорь захохотал так, что зазвенела посуда в буфете.
— Психологическое! На капусту! Мать, слышишь? Ой, не могу. Это кто же тебя так капустой-то?
Лера под столом пнула меня в голень. Больно, ботинком с платформой. Я выпрямился с вилкой и улыбнулся.
— Тяжёлое детство, — сказал я. — Столовая в общаге.