Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Он самый. Здравствуйте.
Мама представилась как Марина Николаевна. Невысокая, мягкая, в вязаном жилете и фартуке, руки в муке. Худая, вообще-то, даже слишком. От неё пахло тестом, укропом и чем-то ещё сладким, вишнёвым. Она отпустила Леру, повернулась ко мне и взяла меня за руку обеими ладонями, тёплыми и сухими.
— Где вы учитесь?
— В Промтехе. Логистика, третий курс.
— С Лерочкой в одной группе! — Она так обрадовалась, будто я сообщил, что выиграл в лотерею. — Как хорошо. Как хорошо, что в одной группе. Проходите, проходите, я пирог ставлю.
Мы пошли по дорожке. Я шёл последним, с пакетом. Оглянулся на забор, просто так.
По забору шла кошка. Рыжая, толстая, наверняка бабы Валина. Шла уверенно, по самому верху штакетника, как по тротуару. Дошла до столба, за которым начинался участок Соколовых, остановилась. Понюхала воздух. И спрыгнула обратно на бабы Валину сторону, обошла столб снаружи, по земле, и снова запрыгнула на забор уже за углом, на чужом участке.
Я не знаю, зачем я это запомнил. Кошка как кошка. Может, там гвоздь торчит.
Внутри дом был ещё лучше, чем снаружи.
Пахло деревом и выпечкой. Под ногами лежали самотканые половики, на окнах висели вышитые занавески. Вся мебель была Игоря: стол, стулья, шкафы, полки, буфет со стеклянными дверцами. Тяжёлая, честная мебель без единого гвоздя наружу. Такую в «Икее» не купить, разве что только по наследству получить можно.
Марина Николаевна повела меня по дому сама. Лера шла сзади и молчала.
— Это гостиная, тут мы телевизор смотрим, Игорь любит футбол. Это ковёр, его ещё моя мама ткала. А это наш фикус.
Фикус стоял в углу в кадке размером с бочку. Он дорос до потолка, упёрся в него, а дальше пошёл вбок. Одна ветка легла на потолок и тянулась по нему метра на полтора, прижавшись к доскам, как плющ к стене. Листья у неё были мясистые, глянцевые, с ладонь каждый.
— Сам растёт, представляете? — сказала Марина Николаевна с гордостью. — Я его ничем не кормлю. Даже поливаю раз в месяц. А он растёт и растёт.
— Вижу, — сказал я.
Лера смотрела в окно.
На подоконниках стояла герань. Я не большой знаток герани, но знаю, что она обычно размером с горшок. Эта была размером с куст смородины. Красная, розовая, белая, вся в цвету. За окном, за стеклом, стояла теплица, и сквозь мутный поликарбонат виднелись тыквы. Оранжевые, круглые, каждая с колесо от «Газели».
— Урожайный год, — сказала Марина Николаевна, заметив, куда я смотрю. — У нас каждый год урожайный.
Я кивнул и посмотрел на буфет.
Буфет был хороший. Резной, с витыми колонками по бокам. Он должен был быть медовым, лакированным, тёплым, так всегда выглядит дуб под лаком. Он был серым. Не покрашенным в серый, а будто из него вымыли цвет. Как старая фотография, у которой выгорело всё, кроме контуров. Я посмотрел на стол. Стол тоже был серый. И стулья. И полки. Вся Игорева мебель в этой комнате выглядела так, будто её пятьдесят лет держали на солнце.
— Это у вас дерево такое? — спросил я.
— Солнце выжигает, — сказал Игорь из прихожей. Он, оказывается, шёл за нами. — Окна на юг. Я каждый год лачу, а толку чуть. Ничего, зато пауков нет.
Окна были на юг, это правда. Я сверился с часами: стрелка, солнце, всё сходится. Ну, значит, солнце. Хотя в декабре какое солнце, три часа в день, и то через тучи.
На стене висели фотографии. Много, в рамках, плотно, как обычно в домах, где любят вспоминать. Свадьба: Игорь молодой, без бороды, с усами, Марина Николаевна в платье с рукавами-фонариками. Маленькая Лера в бантах на руках у мамы. Лера постарше на море, загорелая, с надувным кругом. Вот тут цвета были яркие, сочные, синее море, жёлтый круг, красный купальник.
Чем правее, тем фотографии становились новее. И бледнее. На последних, судя по датам в углу, прошлогодних, Игорь и Марина стояли у теплицы с той самой тыквой, и снимок выглядел так, будто его отпечатали в девяносто четвёртом в ларьке «Кодак» на просроченной бумаге. Блёклый, желтоватый, с размытыми краями.
Плохое фотоателье, решил я. Сейчас все печатают в каких-то автоматах в торговых центрах, там химия дешёвая.
Одна фотография висела чуть в стороне. Пожилой мужчина в очках с тонкой оправой, в пиджаке, сидел на стуле и держал на коленях Леру лет пяти. Лера смеялась и тянулась к его очкам. Мужчина не смеялся, но смотрел на неё очень внимательно, по-доброму.
Очки… показались мне знакомыми. Но я не сразу сообразил, где их уже видел.
Марина Николаевна прошла мимо этой фотографии быстро. Не остановилась, не глянула, просто пронесла себя мимо, как проносят горячую кастрюлю.
Правило одиннадцать. Я тоже прошёл мимо.
Мы поднялись на второй этаж. Лестница скрипела на каждой ступеньке, но приятно, по-домашнему. Наверху был коридор и три двери.
— Тут наша спальня. — Марина Николаевна показала налево. — А тут Лерочкина.
У двери в Лерину комнату на полу, прямо по порогу, шла белая полоса. Меловая, неровная, будто её провели от руки, торопясь. Марина Николаевна перешагнула через неё не глядя, открыла дверь, и я заглянул.
Комната была обычная. Кровать, стол, полки с книгами, постер какой-то группы на стене. Пустой подоконник.
— Тут у нас ничего не приживается, — пожаловалась Марина Николаевна. — Представляете, во всём доме растёт, а тут нет. Я ей три горшка алоэ ставила, все засохли. Кактус даже засох. Сквозняк, наверное, из окна.
— Мам, — сказала Лера.
— Молчу, молчу.
Она закрыла дверь и снова перешагнула полосу. Я перешагнул тоже, очень аккуратно, высоко задрав ногу. Лера на меня покосилась. Кажется, одобрительно.
Третья дверь была в конце коридора. Закрытая, тёмная, с латунной ручкой. Марина Николаевна прошла мимо неё, не поворачивая головы. Так проходят мимо комнаты, где кто-то спит, или где лежит больной, или где кто-то умер, а мебель ещё не вынесли. Неслышно и чуть быстрее, чем по остальному коридору.
— А это кабинет, — сказала она уже с лестницы, не оборачиваясь. — Там ничего интересного. Пойдёмте, Денис, я вам вашу комнату покажу, она внизу.
Гостевая была маленькая, уютная, с кроватью, тумбочкой и половиком. Кровать стояла изголовьем к стене.
— Располагайтесь, — сказала Марина Николаевна. — Полотенце на тумбочке. Через полчаса