Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
Минус пять. Я ещё раз посмотрел на лужу у калитки, затянутую льдом. Видимо, хорошо подкармливают растительность хозяева или какие-то холодостойкие виды?
Лера остановилась у калитки и не стала её открывать. Взялась за штакетину, будто держалась. Посмотрела не на меня, а на дом. И заговорила быстро и тихо, ровным голосом, как диктуют номер карты:
— Слушай внимательно, я два раза не повторю. Ешь только то, что я тебе положу. Если мама настаивает, бери, хвали, жуй и выплюнь в салфетку в туалете.
— Понял.
— Воду из-под крана не пей. Зубы тоже не чисти. Вот для этого бутылки. Компот не пей. Ни глотка. Даже если мама обидится. А она обидится.
— Компот, — повторил я. — Ладно.
— Цветы не трогай. Если попросят полить, скажи, что у тебя аллергия. Если папа покажет руки, хвали его работу, про занозы ничего не говори. В погреб не спускайся. Если мама попросит принести банку, скажи «сейчас» и позови меня.
Я начал загибать пальцы. Пальцы кончались.
— Спи головой к середине комнаты, не к стене. Ночью стены будут трещать, это дом садится. Если тебе в стену постучат, не стучи в ответ. Даже в шутку. Если ночью увидишь маму в саду, не зови и не подходи. Она спит.
— В саду?
— В саду. Меловую полосу у моей двери не трогай. Я не знаю, кто её рисует. — Она сглотнула. — И про дедушку не спрашивай.
Одиннадцать. Я пересчитал два раза. У Терминала в самую жёсткую ночь было семь пунктов временных правил, у Промтеха на лекции и на зачете по три, у Пастуха четыре пункта. А тут нате вам одиннадцать правил на один семейный ужин. Рекорд, тут без вариантов.
— А какой штраф за нарушение? — спросил я. Профессиональная деформация, с Терминалом я всегда первым делом выясняю штраф.
— Никакого.
— Так не бывает.
— Бывает. — Лера наконец посмотрела на меня. Глаза у неё были очень спокойные и очень… синие. — Ты просто потом очень захочешь остаться. И тебе будет хорошо.
Она подождала, пока до меня дойдёт.
— Это и есть штраф, Денис.
У меня зачесалась поясница. Слабо, где-то справа, над ремнём. Я машинально потёр её через куртку. Утром мы с Финой таскали ящики с минералкой, Фина таскала по четыре, я по одному. Я ещё тогда подумал, что спина мне это припомнит. Вот, припомнила.
Лера положила руку на щеколду. Открыла калитку. И не вошла сразу: постояла на пороге, будто ждала, что её позовут. Потом шагнула внутрь.
Я видел её лицо в профиль, и я видел, как оно меняется. Плечи опустились. Подбородок, который она всегда держит чуть выше, чем надо, опустился вместе с ними. На губах появилась улыбка, усталая, домашняя, немножко виноватая. Так улыбается дочь, которая полгода не звонила и теперь приехала к маме на пирог. Совершенно нормальная улыбка.
Переключилась она за полсекунды, ровно и без зазоров, как кассовая лента в новом рулоне. Чтобы так уметь, надо долго тренироваться. Лет десять, наверное.
Папа вышел из гаража первым.
Здоровый, на полголовы выше меня, в клетчатой рубашке и кожаном фартуке, весь в опилках. Седина короткая, борода тоже. Он вытирал руки о фартук и уже улыбался, издалека, всем лицом.
— Явились! — сказал он на весь участок. — Лерка! Иди сюда.
Он обнял её одной рукой, прижал к себе, отпустил и повернулся ко мне. Посмотрел сверху вниз, оценил, протянул ладонь.
— Игорь Сергеевич. Можно просто Игорь.
— Денис.
Рукопожатие у него было… как будто рука в тиски попала. У меня хрустнули пальцы. Ладонь шершавая, сплошная мозоль, как наждачка на сорок.
— Худой, — заключил он, отпуская мою руку. — Мать, ты посмотри, какой худой! Ты чего, студент, на стипендию живёшь?
— Частично, — сказал я.
— Откормим. — Он подмигнул. — Лерка сказала, ты мальчик серьёзный. Я на всякий случай ружьё приготовил.
— Пап, — сказала Лера.
— Нету у меня ружья, не бойся. — Он хлопнул меня по плечу, и я присел. — Зато вот.
Он поднял руку и показал ладонь. Из мякоти у большого пальца торчала заноза, длинная, тёмная, щепка сантиметра на три. Игорь взялся за неё ногтями и потянул. Щепка выходила долго, медленно, как гвоздь из старой доски. Я смотрел и ждал крови. Крови не было.
— Профессиональное, — засмеялся он и бросил занозу на землю. — Дерево меня любит. Двадцать лет работаю, оно мне всё время подарки дарит.
Я посмотрел на его ладонь. Ладонь была чистая. Ни дырки, ни покраснения, ничего. Сантиметра три, я же видел. Ну, может, полтора. Может, она шла вдоль кожи, по верхнему слою. Бывает такое, у меня у бати тоже, когда с забором возился.
«Если папа покажет руки, хвали работу».
— Наличники у вас красивые, — сказал я. — Сами резали?
Игорь расцвёл. Так расцветают только люди, которые сами что-то сделали, а это никто не заметил.
— Сам! Все до одного. Каждое окно со своим узором, видишь? Это я по старым альбомам, северная резьба. А дом сам ставил, вот этими руками. Двадцать лет назад. И знаешь что? — Он понизил голос, как будто сообщал секрет. — Двадцать лет ни одного паука в доме. Ни одного. Потому что правильное дерево. Я знаю, какое брать.
— Здорово, — сказал я искренне. У меня в подсобке пауки жили всегда, их даже Котя не трогал, брезговал.
Он мне понравился. Сразу, с первой минуты. Громкий, простой, с опилками в бороде. Мой батя такой же, только поменьше. И тоже первым делом говорит, что я худой.
На крыльцо вышла мама.
— Лерочка!
Лера пошла к ней, и мама обняла её и долго не отпускала. Гладила по голове, по волосам, по пепельным прядкам, которые, я знал, Лера красила сама и запрещала трогать кому угодно. Сейчас она стояла тихо и давала себя гладить. Как капризная кошка, которая дает себя гладить только хозяйке, да и то раз в неделю.
— Похудела, — причитала мама. — Совсем похудела. Ты ешь вообще? Игорь, она же не ест ничего, посмотри.
— Вижу, вижу, — гудел Игорь. — Откормим обоих.
— А вы