Дикарка для Альфы - Рая Вельс
Если в первые дни Нея всё ещё осторожничала, привыкая к присутствию сильного мужчины в своей жизни, то к концу недели прежняя настороженность заметно отступила. Она больше не ждала подвоха в каждом слове и не замирала от случайного прикосновения. Сказывалась не только спокойная забота Дамира — всё увереннее заявляла о себе и её собственная природа, слишком долго подавляемая лекарствами и страхом.
В те вечера, когда Дамиру удавалось вырваться пораньше, они выходили к озеру и принимали волчий облик.
Для Неи эти ночные пробежки стали настоящим спасением. Волчицей она чувствовала себя свободной — сильной, быстрой, наконец-то цельной. А рядом неизменно был он: огромный чёрный волк с серебристой проседью на холке. Дамир учил её слушать лес, идти по глубокому снегу, не растрачивая силы, различать запахи и доверять собственным инстинктам. Они носились вдоль берега под холодным светом луны, уходили всё дальше между деревьями, а потом возвращались в маленький дом и устраивались у натопленной печи, где белая волчица сворачивалась рядом с тёмным Альфой, доверчиво уткнувшись мордой в его густую шерсть.
Но изменения касались не только зверя.
Человеческая Нея менялась ещё быстрее. В один из вечеров Дамир переступил порог усталый, продрогший, пахнущий морозом и лесом, с нерастаявшими снежинками на плечах. И Нея уже не осталась ждать у окна, как делала раньше. Едва за ним закрылась дверь, она сама шагнула навстречу.
Дамир не успел даже снять тяжёлую куртку, когда девушка поднялась на цыпочки, обняла его за шею и прохладными пальцами коснулась щеки. На мгновение задержалась, словно всё ещё прислушиваясь к себе, а потом сама потянулась к его губам. В этом поцелуе не было ни робости, ни поспешности — только тепло, нежность и доверие, от которых у сурового Альфы на мгновение замерло сердце.
Дамир обнял её ещё холодными после улицы руками, прижал к себе и уткнулся лицом в белоснежные волосы. И впервые за долгое время почувствовал, что ему есть куда возвращаться.
Их маленьким ритуалом стали ночи в доме у озера. Они не преступали ту черту, за которой начиналась физическая страсть, — Дамир берёг её, понимая, насколько хрупка ещё её душа, а Нее просто хватало его тепла. Они спали в обнимку под пушистым пледом, слушали, как потрескивают дрова в камине, а на рассвете Дамир провожал Нею обратно к дому Матвея и лишь после этого возвращался к делам клана.
К концу недели выдался удивительно ясный день.
Небо, обычно затянутое серой хмарью, расчистилось до звенящей синевы. Солнце почти не грело, но светило уже совсем по-весеннему ярко, заливая лес золотистыми лучами. С ветвей с тихим шорохом осыпался подтаявший снег, кое-где из-под белого покрова проступали тёмные пятна влажной земли, а воздух пах мокрой корой и близкой оттепелью. Казалось, будто на один короткий день в заснеженный февральский лес по ошибке заглянул апрель.
Утром дед Матвей собрал свои нехитрые снасти, закинул за спину старый рюкзак и, уже взявшись за дверную ручку, предупредил:
— Пойду к дальнему ручью, дочка. Силки проверить надо, заодно погляжу, что там после оттепели творится. К вечеру вернусь. Ты из дома-то особо не выходи. Мало ли что.
Нея послушно кивнула и проводила старика до калитки.
Первые пару часов она честно пыталась последовать его совету. Прибрала в доме, подбросила дров в печь, даже устроилась у окна с книгой. Но чтение не шло. За стеклом сиял такой редкий для февраля день, что усидеть в четырёх стенах становилось всё труднее. Солнечные блики плясали на снегу, с крыши мерно падала капель, а внутри всё настойчивее ворочалась молодая волчица, истосковавшаяся по движению, воздуху и свободе.
В конце концов Нея всё-таки вышла на крыльцо. Лес вокруг казался совершенно спокойным. Ни шума машин, ни чужих запахов — лишь редкий шелест ветвей да далёкий птичий щебет.
Она зажмурилась от яркого света, полной грудью вдохнула свежий, звенящий воздух и наконец выпустила волчицу на волю. По телу прокатилась знакомая волна тепла, мир на мгновение качнулся — и на чистый снег мягко ступили четыре белоснежные лапы.
Волчица встряхнулась, словно сбрасывая остатки человеческой скованности, и лёгкой трусцой пустилась в лес.
Это было чистое, ничем не разбавленное счастье. Она носилась по залитым солнцем полянам, зарывалась носом в рыхлый снег, гонялась за вспархивающими с ветвей сойками и одним прыжком перемахивала через поваленные стволы. Солнечные лучи приятно согревали густую шерсть на спине, лёгкие наполнялись запахами влажной коры, талого снега и просыпающейся земли, а впереди был только лес — огромный и совсем не страшный.
Ослеплённая неожиданной свободой и радостью движения, Нея потеряла счёт времени. Она бежала всё дальше, наслаждаясь собственной силой и лёгкостью, с которой тело слушалось каждого движения. Лес манил, открывая за каждым поворотом новые запахи, звуки и тропы.
Она и сама не заметила, когда знакомые ориентиры остались позади.
Промчалась по дну неглубокого оврага, взлетела на поросший молодым березняком взгорок, перемахнула через поваленный ствол и выскочила на незнакомую поляну, со всех сторон окружённую буреломом.
Лишь здесь волчица резко остановилась.
Ветер сменил направление. И вместе с тёплым порывом до неё донёсся чужой, отвратительный запах. Гниль, старая кровь, немытое тело и что-то ещё — тяжёлое, звериное, пропитанное ничем не сдерживаемой злобой.
Шерсть на загривке белой волчицы мгновенно встала дыбом. Уши прижались к голове, хвост опустился. Нея попятилась, собираясь развернуться и броситься обратно к оврагу, но было уже поздно.
Из-за вывороченного с корнем дерева бесшумно выступила тень.
Нея застыла. Сердце на мгновение сбилось с ритма.
Перед ней стояло то, о чём Дамир всегда говорил с глухой неприязнью, —дикий. Но одно дело слышать рассказы, и совсем другое — увидеть его собственными глазами.
Существо словно застряло где-то между человеком и зверем, не сумев до конца принять ни один из обликов. Оно передвигалось на четырёх конечностях, но тело было неестественно вытянуто, а суставы изгибались под неправильными углами. Грязная буро-серая шерсть росла клочьями, оставляя проплешины, сквозь которые проступала покрытая старыми шрамами почти человеческая кожа.
Но страшнее всего была морда. Вытянутая, волчья — и всё же пугающе неправильная. Глубоко запавшие, налитые кровью глаза казались почти человеческими, но разума в них уже не осталось. Только мутный, безумный голод. Перекошенная нижняя челюсть мелко подрагивала, с клыков тянулась вязкая слюна, а из горла вырывалось низкое, прерывистое рычание.
Тварь почуяла её. Почуяла чистую, горячую кровь молодой