Медведев. Книга 10. Угроза - Гоблин MeXXanik
Секретарь же встала со скамейки, сделала несколько шагов в сторону, и неожиданно остановилась напротив меня.
— Наверное… — начала она и запнулась.
Опустила взгляд, словно подбирая слова, затем глубоко вздохнула и посмотрела на меня. Я осторожно выпрямился на скамейке, но перебивать не стал. Судя по тому, с каким трудом ей далось даже это первое слово, разговор предстоял непростой.
— Я слушаю вас, Вера Романовна, — мягко произнес я.
Девушка благодарно кивнула, однако продолжать пока не решалась. Просто стояла совсем рядом, по-прежнему сжимая пальцы, и я впервые за все время нашего знакомства увидел ее настолько растерянной.
— Наверное, мне стоило рассказать вам об этом раньше, — наконец произнесла Вера, но тут же отвела взгляд. — Только я все никак не могла решить, с чего начать. Да и нужно ли вообще.
Я немного подвинулся, освобождая для нее место на скамейке, однако девушка осталась стоять. Посмотрела в сторону колодца, поправила выбившуюся прядь волос:
— У нас была полная семья, — начала она после паузы. — Совершенно обыкновенная семья. По крайней мере, мне тогда так казалось. Отец работал, мама занималась домом, а по вечерам мы собирались за одним столом. Папа иногда тайком приносил мне сладости, а мама, если это замечала, всегда ворчала, что я опять испорчу аппетит перед ужином.
Вера невольно улыбнулась, вспомнив что-то приятное.
— Отец тогда еще не говорил, что мама ведьма. Наоборот, очень ее любил. Мог среди бела дня обнять, поцеловать. А она смеялась, — добавила девушка с неожиданной теплотой.
Она наконец присела рядом, разгладила юбку на коленях и некоторое время смотрела перед собой.
— А потом отец начал меняться. Сперва все выглядело почти как шутка. Он говорил, что мама его приворожила, иначе с чего бы ему так сильно ее любить. Мама смеялась, отвечала, что для этого вовсе не обязательно быть ведьмой, достаточно хорошо кормить мужа и не позволять ему делать глупости.
— Разумный подход, — заметил я.
— Мама тоже так считала, — кивнула Вера. — Только отец со временем перестал смеяться. Сначала начал расспрашивать, откуда она знает то или другое, почему иногда угадывает, кто придет в гости, или заранее чувствует, что случится неприятность. А потом стал вспоминать всякие мелочи, на которые раньше даже внимания не обращал.
Девушка вздохнула.
— Понимаете, он словно нарочно искал подтверждение своим подозрениям. Если мама угадывала погоду, значит, колдовала. Если у нее удавался пирог, а у соседки нет, это тоже было неспроста. А уж если отец заболевал и быстро становился на ноги, то непременно при помощи каких-нибудь заговоров мамы.
— Удобно, — пробормотал я. — Особенно когда нужно объяснить, почему жена умнее тебя.
Вера тихонько рассмеялась, но улыбка почти сразу исчезла.
— Мама сначала пыталась его переубедить. А когда поняла, что разговоры ни к чему не приводят, просто перестала обращать внимание. Только от этого стало еще хуже. Отец решил, что она молчит потому, что ей нечего возразить.
Она провела ладонью по краю скамейки, смахнув несколько сухих листочков.
— А потом начали скандалы. Иногда он приходил домой совершенно спокойным, ужинал, разговаривал со мной. И вдруг вспоминал какую-нибудь давнюю историю. Такую, о которой и говорить не стоило. Но он начинал допытываться у мамы, что она тогда сделала и зачем. Она искренне отвечала, но он не верил ни одному ее слову. И все заканчивалось криками.
Вера рассказывала спокойно, но то, как она время от времени сжимала пальцы, выдавало, что воспоминания давались ей нелегко. Я же слушал, не перебивая.
— А однажды он даже попытался ее ударить, — произнесла девушка и посмотрела на меня.
Я невольно нахмурился.
— Попытался?
— Именно, — подтвердила Вера, и в ее голосе впервые за весь рассказ послышалась явная насмешка. — Потому что мама, как я уже говорила, была женщиной крепкой и обижать себя не позволяла.
Она немного помолчала, словно решая, стоит ли рассказывать подробности, а затем продолжила:
— Это случилось на кухне. Я сидела за столом и рисовала, а мама раскатывала тесто. Отец опять завел разговор о колдовстве. Что именно он говорил, я уже не помню, но голос у него становился все громче. Мама несколько раз попросила его успокоиться, а потом велела выйти и не мешать ей готовить. Он рассердился еще сильнее, шагнул к ней и замахнулся.
Вера покачала головой.
— Зря он это сделал.
— Догадываюсь, — осторожно произнес я.
— Мама даже от стола не отошла. Просто взяла скалку покрепче и так отходила ею отца, что он потом несколько дней садился с большой осторожностью.
Я не удержался от улыбки, хотя сама история была далеко не веселой.
— Надо полагать, после этого он пересмотрел свое отношение к супруге?
— Пересмотрел, — серьезно кивнула Вера. — Только совсем не в ту сторону, в какую следовало бы. Он решил, что обыкновенная женщина не могла так с ним справиться. И стал еще крепче верить, что мама ведьма.
— То есть скалка окончательно убедила его в существовании колдовства? — усмехнулся я и Вера развела руками:
— Представьте себе. Хотя мама потом говорила, что никакой магии в этом не было. Просто не следовало мешать женщине, которая готовит пироги.
Я тихо рассмеялся, но, взглянув на девушку, заметил, что она снова погрустнела.
— А мне тогда было очень страшно, — тихо призналась она. — Не когда мама взялась за скалку, а раньше. Когда отец кричал. Я ведь не понимала, почему он так сердится на человека, которого еще совсем недавно любил. И почему мама должна оправдываться за самые обыкновенные вещи.
Она опустила взгляд:
— После того случая отец какое-то время вел себя тише. С мамой почти не разговаривал, зато стал внимательно за ней наблюдать. И ждать, когда она наконец сделает что-нибудь подозрительное. И тогда он снова обвинял ее во всех грехах.
Вера замолчала и посмотрела в сторону сада. Я тоже не спешил говорить. Мне было трудно представить маленькую Веру, которая сидит за кухонным столом, с карандашом в руке и вынуждена слушать, как отец обвиняет мать в колдовстве.
— А ваша мама? — осторожно спросил я. — Как она все это переносила?
Девушка задумчиво провела пальцами по складке юбки.
— Знаете, Николай Арсентьевич, мне кажется, она больше всего переживала не из-за его обвинений. Ей