Медведев. Книга 10. Угроза - Гоблин MeXXanik
Последние слова заставили меня насторожиться. До сих пор Вера рассказывала о прошлом с грустью, но теперь в ее голосе появилось нечто другое.
— Вера Романовна, — осторожно произнес я. — А что случилось потом? Куда делась ваша мать?
Девушка не ответила. Просто сидела неподвижно, опустив голову и вжав ее в плечи, словно пыталась спрятаться от чего-то неприятного. Я уже пожалел, что задал вопрос так прямо, но брать слова обратно было поздно.
Молчание затянулось. Где-то за деревьями застрекотала сорока, с ветки на дорожку упал сухой лист. Вера медленно провела ладонями по коленям, затем сцепила пальцы и снова замерла.
Я не торопил ее, хотя тревога понемногу становилась все сильнее.
Наконец девушка глубоко вздохнула.
— Я ведь сказала вам, Николай Арсентьевич, что не могу доверять своей памяти, — едва слышно произнесла она. — Иногда мне кажется, что я все придумала. Что на самом деле произошло что-то другое, а я просто не смогла этого понять.
Она подняла голову и посмотрела на меня. В ее глазах стояли слезы, однако голос оставался удивительно ровным.
— Если верить моим воспоминаниям, то однажды моя мама стала лисицей.
Я замер. Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Я пытался осмыслить услышанное, но прежде всего мне вспомнился рыжий клочок, найденный в кустах, и то, как настойчиво Вера избегала смотреть в мою сторону, когда я заговорил о звериной тропе. Теперь ее странное поведение обретало совсем иной смысл.
Я осторожно протянул руку и накрыл ее холодные пальцы своей ладонью.
Глава 30
Предчувствие
— Некоторые события сохранились в памяти совершенно отчетливо, — смущенно призналась Вера. — А от других остались лишь отдельные подробности, которым я тогда не придавала значения.
Она осторожно высвободила руку и поправила юбку.
— Поначалу мама почти не изменилась. По-прежнему занималась домом, готовила мне завтрак, провожала в школу. Но иногда вела себя странно. Могла посреди разговора замереть, словно прислушивалась к чему-то, или вдруг резко обернуться, хотя позади никого не было.
— Она объясняла, что ее беспокоит?
— Нет. Обычно отмахивалась, говорила, что мне показалось. А еще она иногда принюхивалась. Останавливалась и шумно втягивала воздух носом, будто пыталась уловить какой-то запах. Я спрашивала, чем пахнет, но мама отвечала, что ничем особенным.
Я невольно вспомнил лисицу, о которой мы заговорили в начале прогулки.
— Только все это были мелочи, — продолжила Вера. — Гораздо хуже оказалось то, что мама постепенно отдалялась от меня. Раньше мы обо всем разговаривали. Я рассказывала ей про школу, подруг, про всякие глупости, которые казались мне ужасно важными. Она всегда слушала, расспрашивала, иногда давала советы. А потом вдруг перестала интересоваться моими делами. Могла выслушать целую историю и даже не понять, о чем я говорила.
— Возможно, ее что-то сильно тревожило, — предположил я.
— Я тоже так думала. Пыталась спрашивать, не случилось ли чего. Но мама только отмахивалась и велела не приставать с глупыми вопросами.
Вера закусила губу и отвернулась. Некоторое время она молчала, а затем продолжила:
— Однажды я разбила коленку. Упала, когда играла с другими детьми, и прибежала домой в слезах. Думала, мама пожалеет меня, как делала всегда. А она вдруг рассердилась и заявила, что это не повод распускать нюни. Что жизнь способна причинять куда большие страдания и даже они не дают права проявлять слабость.
— Так и сказала?
— Почти слово в слово. Особенно хорошо помню про слабость. Велела привести себя в порядок и не ждать, что кто-нибудь станет жалеть меня из-за каждой царапины. Я сама промыла ранку и перевязала ногу, а потом долго сидела у себя в комнате. Мне было обидно, но больше всего хотелось понять, чем я заслужила такую сердитость.
Я осторожно взял девушку за руку.
— И знаете, Николай Арсентьевич, вечером мама даже не спросила, как мое колено. Словно ничего не произошло.
Мне вспомнился ее прежний рассказ о том, как мать однажды накричала на маленькую дочь, а затем сама расплакалась и долго просила прощения. Теперь же она даже не поинтересовалась, все ли с девочкой в порядке.
— А потом началось заражение, — продолжила Вера. — Только я никому не признавалась, что нога болит все сильнее. Боялась, что мама опять рассердится, и старалась не хромать. Несколько дней терпела, пока не потеряла сознание.
— И очнулись уже в лекарне?
— Да. Пролежала в горячке несколько дней. Меня постоянно осматривали, поили ужасно горькими снадобьями, от которых хотелось спрятаться под одеялом.
Она неожиданно улыбнулась.
— Знаете, теперь я прекрасно понимаю, что чувствует Иволгин, когда ему приходится принимать противные снадобья лекарства. Мне тогда тоже казалось, что лекари нарочно выбирают самые отвратительные на вкус средства.
Я невольно усмехнулся. И девушка продолжила:
— А мама приходила ко мне каждый день. Ее пускали в палату, и она подолгу сидела возле кровати. Читала вслух, поправляла подушку, гладила меня по голове. Иногда я просыпалась и видела ее рядом. Мне тогда было совершенно неважно, что именно она читает. Лишь бы не уходила.
— Значит, вы снова стали близки? — мягко осведомился я.
— Мне так казалось. Только иногда я замечала одну странность. У мамы будто менялись глаза. Они становились совсем нечеловеческими, — тихо проговорила девушка. — Не страшными, просто другими. Я смотрела на нее и не могла понять, что изменилось. А потом моргала, и все становилось как прежде. Возможно, мне это мерещилось из-за горячки.
Вера ненадолго задумалась.
— Только лучше мне не становилось. Однажды лекари собрали консилиум, после которого сообщили, что спасти ногу не удастся. Нужно делать операцию.
Она опустила ладонь на колено и осторожно провела по нему пальцами.
— Представляете, Николай Арсентьевич, обыкновенная царапина. А из-за нее я могла остаться без ноги. Я плакала, обещала больше никогда не падать и вообще вести себя хорошо. Мама тогда сидела рядом и держала меня за руку. А потом обняла и попросила не бояться.
Вера перевела взгляд на кусты.
— Операцию назначили на следующее утро. Вечером мне дали лекарство и велели отдыхать. Я долго не могла уснуть, а когда наконец задремала, услышала какой-то шорох. Открыла глаза и увидела маму возле кровати.
— Она пришла ночью? — уточнил я.
— Да. Причем я совершенно уверена, что дверь палаты была заперта. А вот окно оставалось открытым. Было тепло, и я хорошо