Своею рукой - Александр Фрост

Стельмах, сидевший у стены, шевельнулся.

— В шестьдесят восьмом году, — сказал он, — в Заозёрье умер человек, к которому я ходил четыре года.

Астахов повернулся к нему.

— Кто?

— Учитель, — сказал дворник. — Видел, как вы. Ему было тридцать лет.

— От чего умер?

— Сорвался в карьер, — сказал Стельмах. — Официально.

— А неофициально?

— А неофициально я его за неделю до этого видел с человеком, — сказал дворник. — Молодым. Лет двадцати пяти. Они разговаривали у школы, спокойно, минут двадцать.

Астахов почувствовал, как всё сошлось.

— Вы его запомнили?

— Нет, — сказал Стельмах. — И вот это, товарищ майор, самое поганое. Я его видел двадцать минут при свете дня и не запомнил.

— Как женщину в очках?

— По-другому, — сказал дворник. — Женщину в очках не запоминают, потому что она такая. А этого я не запомнил, потому что он был никакой. Средний, тихий, вежливый. Я на него посмотрел и забыл.

Он помолчал.

— Я про него вспомнил один раз, — сказал Стельмах. — В девяносто девятом, когда в Волоцке пропала женщина из ваших. Я тогда подумал: похоже.

Тимохину Веру Андреевну нашли на одиннадцатый день, живой.

Нашёл её Радченко.

Он позвонил Астахову в двадцать три сорок, вне графика, и голос у него был такой, что Астахов сел в кровати раньше, чем услышал первое слово.

— Михаил Сергеевич! Живая!

— Где?

— В Кузнецах, — сказал участковый. — В доме у мужика. Заперта была в комнате одиннадцать суток.

— Состояние?

— Ходит, — сказал Радченко. — Обезвоженная, но ходит. Её в Четвёртую увезли.

— Кто?

— Довбня Анатолий Петрович, шестьдесят два года, — сказал участковый. — Должник. Он по УК должен триста сорок тысяч, у него суд был в июле, и она в суде представляла компанию.

— Ты его взял по пункту три.

— По пункту три, — сказал Радченко с гордостью, которую не смог спрятать. — Я поднял всех, у кого суд за два года. Их семьдесят один. Я их отработал за шесть дней.

— Как вышел на него?

— Он единственный, кто на суд не явился, — сказал Радченко. — И единственный, у кого нет городского адреса: он в Кузнецах, а прописан на Полевой, в квартире, где не живёт.

— И ты поехал.

— И я поехал, — сказал участковый. — Сегодня, в семь вечера. Я, честно говоря, ехал просто отметиться, у меня уже семьдесят фамилий и никакого чутья, я думал — семьдесят первый и всё.

Он перевёл дыхание.

— Я подъехал, а у него во дворе на верёвке женское бельё висит, — сказал Радченко. — А он один живёт, вдовец с одиннадцатого года.

Астахов молчал.

— Михаил Сергеевич, вы там?

— Тут, — сказал Астахов. — Что он говорит?

— Говорит, что не собирался, — сказал Радченко. — Говорит, что подошёл во дворе поговорить, чтобы она отозвала иск, а она стала звонить в полицию. И он её посадил в машину.

— И одиннадцать суток?

— И одиннадцать суток, — сказал участковый. — Он мне на кухне сказал: «Я каждый день думал, как её отпустить, и каждый день понимал, что уже поздно».

Клименко приехал в больницу в субботу.

Он привёз пакет с яблоками — то же, что привозил Радченко, — и сел на табурет так, будто это был кабинет.

— Тимохину нашли, — сказал он.

— Знаю.

— Радченко написал рапорт, — сказал подполковник. — Там на второй странице абзац, который я вам зачитаю.

Он достал телефон.

— «В организации розыска руководствовался письменными рекомендациями майора Астахова М. С. от 14 сентября, переданными мне в личном порядке в период его нахождения на стационарном лечении», — прочитал Клименко. — «Розыск вёлся по шести направлениям, установленным указанными рекомендациями».

Он убрал телефон.

— Он это написал сам, — сказал подполковник. — Я его не просил.

Астахов молчал.

— Михаил Сергеевич, — сказал Клименко. — Вы лежали одиннадцать дней со штифтом в ноге, и за эти одиннадцать дней в моём отделе раскрыли похищение человека.

— Раскрыл Радченко.

— Раскрыл Радченко по вашей схеме, — сказал Клименко. — И вот это, между прочим, и есть ответ на вопрос, который я задавал вам два года.

— Какой?

— Есть ли у вас методика, — сказал подполковник. — Есть. Я её теперь могу пощупать: шесть пунктов на двух листах, написанные лёжа, и по ним семилетний участковый находит человека живым на одиннадцатые сутки.

Он встал.

— Обобщение я напишу сам, — сказал он. — С вас — только эти два листа.

Он застегнул куртку.

— И ещё одно, — сказал он. — Вам полтора месяца больничного. Я вас после него выведу не в отдел.

Астахов приподнялся.

— Куда?

— Ко мне, — сказал Клименко. — Заместителем.

— Артур Богданович.

— Не отказывайтесь сегодня, — сказал подполковник. — Подумайте до ноября.

Он пошёл к двери и обернулся.

— И я вам объясню, зачем мне это, — сказал он. — Я в этом году понял, что вы работаете так, будто после вас никто не придёт. Так вот, я хочу, чтобы пришли.

Симоненко догнала его во дворе бани, когда Пашка уже подогнал машину.

— Михаил Сергеевич.

— Валентина Ивановна.

Она стояла в халате, на холоде, и не собиралась возвращаться.

— Я вам одно скажу, — проговорила она. — Я про это две недели думаю, с тех пор как к нам приходила эта, в очках.

— Она приходила в баню?

— Нет, — сказала Симоненко. — К вам, в Слободу, летом. Я её тогда двадцать минут в окно рассматривала.

— И?

— И я вам вот что скажу, — сказала банщица. — Вы мне велели не лезть в подвал, и я не лезу. Я честно, я туда ни разу.

— Я знаю.

— Но я в доме живу, — сказала она. — Восьмой месяц. Я там полы мою, я там печку не топлю, потому что газ, я там вашего жильца кормлю молоком, хотя вы мне про него ничего не говорили.

Астахов посмотрел на неё.