Своею рукой - Александр Фрост

— Он убил мою сестру, — сказал Астахов.

Это был не вопрос.

— Я так думаю, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я не видела и не могу доказать. Но одиннадцатого апреля, через сутки после того, как она сказала мне «их надо собрать», её машина ушла с моста без единого следа торможения.

— Как он узнал?

Женщина долго молчала.

— Вот этот вопрос я себе задаю два с половиной года, — сказала она.

— И?

— И у меня три ответа, — сказала Ольга Тимофеевна. — Первый: он следил за ней и раньше, потому что она уже полгода искала. Второй: ему сказали тихие, они это делают, вы знаете.

— А третий?

Она посмотрела ему в лицо.

— Третий — что ему сказала я, — сказала она.

Астахов приподнялся на локте, и рёбра ему это припомнили.

— Вы?

— Не так, как вы подумали, — сказала женщина. — Я не звонила ему и я его не знаю.

Она сцепила пальцы.

— Но я тридцать лет собираю бумаги, Михаил Сергеевич, — сказала она. — Я покупаю базы у ритуальных агентов. Я держу людей в палатках. Я веду тетради, и в этих тетрадях записано, кто к кому ходит и когда.

Она подняла глаза.

— И я не знаю, кто их читает после меня, — сказала Ольга Тимофеевна.

Она ушла в пять, когда в коридоре загремели с тележкой.

У двери она остановилась.

— Я сказала всё, что должна была, — сказала она. — Больше я не приду.

— Вы говорили, третий раз последний.

— Он и был последний, — сказала она. — Мне шестьдесят шесть лет, я живу одна, и я тридцать лет делала работу, которая, как выяснилось, помогала не тем.

Она взяла сумку.

— Я вам оставлю кое-что, — сказала она. — Не сегодня. Придёт по почте, недели через две.

— Что придёт?

— Восемь тетрадей Кирилла Гнатюка, — сказала Ольга Тимофеевна. — И мои. Их тридцать одна.

Астахов приподнялся.

— Зачем?

— Затем, что я больше не могу их держать, — сказала она. — И затем, что вы единственный человек в этой стране, у которого есть подвал, книга и десять живых людей вокруг.

Она открыла дверь.

— И вот последнее, — сказала она. — Ваша сестра была права, а я испугалась. Я это поняла не сразу, я это поняла позапрошлой осенью, когда узнала, что в Северодольске появился майор, к которому ходят.

Она посмотрела на него.

— Я тридцать лет считала, что мы должны сидеть по одному, — сказала Ольга Тимофеевна. — А вы за четыре года собрали десятерых, и ни один из них пока не умер.

— Четверо умерли, — сказал Астахов.

— Не ваши, — сказала она. — Ваши живы все.

Она вышла.

Астахов лежал в пустой палате и слушал, как в коридоре разносят ужин, и думал о том, что это неправда.

Ветлицкая умерла в апреле позапрошлого года, за два дня до того, как собиралась ему позвонить.

Никодимыч умер в сентябре прошлого.

Гнатюк Семён Петрович не дошёл до него полтора километра.

А Настя ехала по Северному мосту в двадцать три сорок, в дождь, через сутки после того, как сказала чужой женщине на кухне: их надо собрать.

Через неделю он приехал снова, с папкой.

— Значит, так, — сказал Шмелёв. — Бережные. Я взял всё, до чего дотянулся: загс, паспортные, пенсионный, кадастр, медицина, суды.

— Сколько?

— По области — сто девять человек с такой фамилией, — сказал Шмелёв. — Из них в Ключах и Заозёрском районе — двадцать два.

— Мужчины около восьмидесяти?

— Четверо, — сказал Шмелёв. — И вот с ними интересно.

Он разложил листы.

— Первый: Бережной Иван Кузьмич, восемьдесят один год, живёт в Заозёрье, лежачий с двадцать первого года, инвалид первой группы. Отпадает.

— Второй?

— Бережной Пётр Саввич, семьдесят восемь, Ключи. Работает сторожем на лодочной станции. Женат сорок лет, четверо внуков, вся жизнь на виду.

— Третий?

— Бережной Тарас Игнатьевич, семьдесят девять, — сказал Шмелёв. — И вот тут я споткнулся.

— Почему?

— Потому что он есть и его нет, — сказал Шмелёв. — Прописан в Ключах, дом на Луговой. Паспорт менян в двадцать первом. Пенсию получает на карту, каждый месяц, исправно.

— И?

— И всё, — сказал Шмелёв. — Ни одного визита к врачу за пятнадцать лет. Ни одной покупки по карте, кроме снятия наличных раз в месяц в одном и том же банкомате. Ни телефона, ни машины, ни штрафа, ни судебного дела.

Он посмотрел на Астахова.

— Мишань, — сказал он. — Он тратит пенсию наличными и не оставляет ни одного следа. В две тысячи двадцать пятом году это надо уметь.

— А четвёртый?

— Четвёртый умер в марте, — сказал Шмелёв. — Бережной Семён Игнатьевич, восемьдесят два. Родной брат третьего.

Астахов поднял голову.

— От чего?

— От старости, — сказал Шмелёв. — Дома, в Ключах. Справка от участкового терапевта, вскрытия не было.

Он собрал листы.

— И вот тебе, кстати, вопрос, который мне не даёт покоя, — сказал он. — Похороны оформлял кто?

— Кто?

— Брат, — сказал Шмелёв. — Тарас Игнатьевич. Лично, в конторе, наличными.

Он захлопнул папку.

— То есть человек, который пятнадцать лет не появляется нигде, — сказал он, — в марте пришёл в контору и оформил брата.

В бане на Заводской его выслушали в конце октября.

Астахов приехал на костылях, и Пашка довёл его до предбанника, и Симоненко поставила ему табурет под ногу, чем немедленно вызвала у Ефима Кузьмича одобрительное хмыканье.

Их было шестеро.

Он рассказал не всё.

Он рассказал, что в области, вероятно, живёт человек, который последние полвека убирает видящих. Что он не Инквизитор и не тварь. Что он из старого рода и делает это по убеждению.

Он не сказал, что этот человек, скорее всего, убил его сестру.

Ефим Кузьмич выслушал и кивнул.

— Знаем, — сказал он.

Астахов повернул голову.

— Что вы знаете?

— Что такие бывают, — сказал слесарь. — У нас про них говорят, только редко и не при всех.

— Что говорят?

— Что раз в поколение кто-то из ваших сходит с ума