Чужое имя на кресте - Александр Фрост

что не хочешь. Оттого, что через десять дней у тебя на руках будет управа, а в ней сорок незакрытых дел, и ты будешь двадцать четыре часа в сутки думать, как не уронить. И вот этот безымянный, который шесть лет лежит под чужим крестом и о котором никто не спросил, будет у тебя двадцать первым в списке. И он там останется.

Гринька молчал.

— Я это знаю, — сказал Ремизов, — потому что я сам такой. У меня в первый год их было трое, и я до двух не дошёл.

Он придвинул чистый лист.

— Поэтому мы его начнём сейчас, — сказал он. — И начнём так, чтоб ты не мог бросить.

Глава сорок седьмая

Плещеев рассказывал два часа, и Гринька исписал двадцать девять страниц.

— Он ко мне пришёл двадцать шестого марта, ночью, — сказал купец. — За три дня до парома. Сел и говорит: Игнат, мне конец.

— Что у него было?

— Сорок одна тысяча четыреста и опись через месяц, — сказал Плещеев. — Он в лес влез неудачно: купил делянку под сплав, а весна встала поздно, лес не пошёл, а по векселям срок. Обыкновенное дело, ваше высокородие. С этого половина купцов тонет.

— И он придумал утонуть.

— Он придумал уехать, — сказал Плещеев. — Он сперва про уехать говорил. А я ему сказал: Родион, тебя по векселям сыщут в любом уезде, тебя объявят, тебя вернут и посадят в яму, и ты в яме сгниёшь, потому что тебе сорок восемь и здоровье не то.

Он помолчал.

— А потом я сказал глупость.

— Какую?

— Я сказал: тебе бы помереть, — сказал Плещеев. — Я это сказал, ваше высокородие, как говорят: «тебе бы провалиться». Я не думал ничего. А он на меня посмотрел и замолчал.

Паром был настоящий.

Это Ремизов проверил в первую очередь и проверял два дня, потому что от этого зависело всё.

Двадцать девятого марта паром через Стрежь действительно снесло на льдину. На нём было девять человек и две подводы. Троих сняли баграми с берега, пятеро выбрались сами, один пропал.

Свидетелей было четырнадцать.

— Он не подстраивал, — сказал Ремизов вечером. — Паром снесло по-настоящему, и он на нём был по-настоящему, и в воду он попал по-настоящему.

— И выплыл, — сказал Кулага.

— И выплыл.

— В ледоход, в марте, в кафтане.

— Он не в кафтане выплыл, — сказал Ремизов. — Кафтан нашли на теле.

В управе стало тихо.

— Стало быть, — медленно сказал подьячий, — он снял кафтан в воде.

— Он снял кафтан, перстень и крест, — сказал Ремизов, — и оставил их на льдине или у берега. И вышел ниже по течению.

Гринька поднял голову.

— Ваше высокородие. Он что же, заранее решил?

— Он решил за две минуты, — сказал Ремизов. — Когда паром пошёл на льдину и он понял, что тонет по-настоящему.

— Он вышел за версту ниже, у Красного яра, — рассказывал Плещеев. — Пешком до города, до моего двора, ночью. Я его в бане отогревал двое суток, он говорить не мог.

— Что он сказал, когда смог?

— Он сказал: Игнат, меня нет.

Купец потёр лицо.

— И я тогда сделал то, за что вы меня посадите, — сказал он. — Я через одиннадцать дней пошёл опознавать.

— Кого?

— Утопленника, — сказал Плещеев. — Нашли ниже по течению, у Гончарной отмели. Меня вызвали как товарища. И я пришёл и увидел, что это не Родион.

— Откуда вы знали?

— Оттуда, что Родион у меня в это время сидел в бане, — сказал купец.

— Я спрашиваю иначе. По чему вы поняли, что тело не его? Ростом? Сложением?

Плещеев подумал.

— Ростом сходно, — сказал он. — Сложением сходно. Я, ваше высокородие, если по правде, ничего бы и не понял, если б не знал. Там смотреть было не на что.

— И вы сказали, что это он.

— Я сказал, что это он, — сказал Плещеев. — И кафтан на нём был родионовский, и перстень, и крест.

Ремизов очень медленно выпрямился.

— Кто их надел?

Плещеев поднял глаза.

— Я, — сказал он.

Он рассказал и это, и рассказал подробно, потому что шесть лет держал в себе.

Вещи Ветлугин отдал ему в бане, на вторые сутки, вместе с мыслью.

Вещи лежали у Плещеева одиннадцать дней.

Когда пришло известие, что ниже по течению нашли тело и что опознавать зовут его, он взял узелок и поехал, и в мертвецкой при кладбище остался с телом один — потому что сторож ушёл за квартальным, — и надел.

— Долго? — спросил Ремизов.

— Минуты три, — сказал Плещеев. — Ваше высокородие, я вам не стану объяснять, как оно было. Я после этого год не спал.

— А он?

— А он мне после сказал: Игнат, если б я знал, что тебе это придётся руками, — я бы не стал.

Настасье Кузнецовой он сказал на четвёртый день, потому что дольше было нельзя.

Он поехал сам, вечером, и взял с собой Кулагу — не для протокола, а потому, что подьячий знал этот город тридцать пять лет и умел говорить с людьми то, чего Ремизов говорить не умел.

Она выслушала стоя.

Она не села ни разу за весь разговор, и Ремизов, рассказывая, всё время боялся, что она упадёт, и она не упала.

— Ветлугин, — повторила она, когда он кончил.

— Родион Кузьмич Ветлугин, купец второй гильдии.

— У него была жена.

— Есть, — сказал Ремизов. — Аглая Панкратьевна. Детей нет.

Настасья постояла.

— Он мне говорил, что бумаг у него нет, потому что он издалека, — сказала она. — Я думала, беглый. Я семь лет думала, что он беглый, и не спрашивала.

— Отчего?

— Оттого, что ежели человек семь лет ходит на работу, кормит детей и не пьёт, то мне всё равно, откуда он, — сказала она.

Она посмотрела на свои руки.

— А дом?

Кулага прокашлялся.

— Дом на ваше имя, — сказал он. — Куплен на ваше имя четыре года назад, я смотрел в крепостной части. Тут беды нет.

— А венчание?

Подьячий помолчал.

— Венчание худо, — сказал он. — Тут я вам врать не стану, Настасья Прокофьевна. Венчан он был под чужим именем, и при живой первой жене. Такое расторгают.

— А дети?

— А дети ваши и его, и это не оспорит никто, — сказал Кулага твёрдо. — Тут, слава богу, закон человеческий.

Настасья кивнула.

Она стояла посреди своей чистой тёплой комнаты и кивала, и Ремизов видел, что она сейчас считает — быстро и деловито, как считают женщины, у которых двое.

— Значит, вдовой я не буду, — сказала она.

— Не будете.

— И бумаги о смерти мужа мне не дадут.

— Не дадут, — сказал Ремизов. — Вам дадут другую.

— Какую?

— О смерти