Чужое имя на кресте - Александр Фрост

— Отчего?

— Оттого, что вам с собой ничего нельзя, — сказал подьячий. — И оттого, что оно нехорошо написано. Я его четыре раза переписывал, и всё равно вышло не то.

Он подержал сложенный лист в руках.

— Я вам лучше скажу из него одну строчку, а остальное сожгу.

— Скажите.

Кулага надел очки, посмотрел в лист и снял очки обратно.

— «Я тридцать пять лет служил не спеша и был этим доволен», — прочёл он на память. — «А теперь мне шестьдесят шесть, и я жалею об одном: что вы приехали не на двадцать лет раньше».

Он положил лист на стол.

— Остальное там про то, как я вас в первый день назвал приезжим начальником и велел городовым развязывать при всех, чтоб посмеялись.

— Я помню.

— Я тоже, — сказал Кулага. — Я это, Андрей Ильич, помню каждый день.

К Штофу — в лекарский покой, где тот, не сказав ни слова, достал мерную ленту и промерил его в четвёртый и последний раз, и записал в тетрадь четвёртый столбец, и захлопнул её так, будто ставил точку.

— Что там? — спросил Ремизов.

— То же, — сказал Штоф. — Вы, Андрей Ильич, за четыре года не постарели ни на день и не заболели ни разу, и я так и не понял почему, и уже не пойму.

Он положил руку на тетрадь.

— Я её оставлю в покое. Пусть лежит. Кто-нибудь через сто лет откроет и удивится.

— Штоф.

— Что?

— Спасибо за омутника, — сказал Ремизов.

Лекарь долго молчал.

— Это было четыре года назад, — сказал он.

— Вы тогда пришли ко мне в управу и сказали, что я единственный в этом городе, кто считает, — сказал Ремизов. — Это было первое, что мне тут сказали по-человечески.

К Сазонову — на нижнюю сторону, в участок, где квартальный сидел над книжечкой, третьей за четыре года.

— Я вам вот что скажу, — сказал Сазонов, проводив его до крыльца. — У меня в участке нынче двое молодых, и я их учу. И знаете, как я это делаю?

— Как?

— Я им читаю ваше наставление вслух, — сказал квартальный. — По разделу в неделю. Они смеются над третьим разделом, где про то, что всех надо выгнать с места происшествия.

— А потом?

— А потом перестают смеяться, — сказал Сазонов. — Обыкновенно на четвёртом деле.

К Милаве Ратмировне — в хранилище, где на шести столах писари четвёртый год восстанавливали опись.

— Двести двенадцать, — сказала она, не здороваясь.

— Что?

— Из шестисот с лишним недостающих единиц мы нашли двести двенадцать, — сказала Милава Ратмировна. — За четыре года. Ещё лет на восемь работы.

— Вы досидите?

— Досижу, — сказала она. — Мне сорок восемь.

Она отложила перо и в первый раз за всё знакомство посмотрела на него прямо и долго.

— Андрей Ильич. Я вам не сказала одного и скажу теперь, потому что после не будет случая.

— Слушайте.

— Первый год я на вас доносила, — сказала она.

Ремизов не пошевелился.

— Не доносила — докладывала, — поправилась она. — По должности. Я была приставлена к вам, и я подавала дневные записки, как Стрига потом подавал про Верещагу. Одиннадцать записок за первый год.

— Я догадывался.

— Догадывались, — согласилась Милава Ратмировна. — И всё-таки в феврале того года сказали мне про Тимофея Карловича.

— Сказал.

— Отчего?

Ремизов подумал.

— Оттого, что вы принесли тетрадь про речную чудь, когда никто не просил, — сказал он.

Она кивнула.

— Двенадцатую записку я не подала, — сказала она.

К Степаниде он не заходил, потому что она была дома.

Она собрала ему в дорогу, хотя дороги не было: до Соборной четверть часа пешком.

Она собирала два дня.

— Степанида, мне ничего не надо. Мне сказано: при себе иметь не надлежит ничего.

— Мало ли что тебе сказано, — говорила кухарка, увязывая узел. — Ты одиннадцать суток там сидеть будешь. Что ты есть станешь?

— Меня накормят.

— Знаю я, как там кормят.

Она увязала и поставила узел на лавку.

Потом села к столу и положила руки перед собой, как в тот февральский вечер, когда рассказала про сына.

— Ты вот что, — сказала она. — Ты, барин, там не бойся.

— Я не боюсь.

— Боишься, — сказала Степанида. — Я четыре года гляжу, как ты по ночам ходишь. Ты сейчас думаешь: а вдруг там ничего.

Ремизов молчал.

— Ну и пущай думаешь, — сказала она. — Только ты не забудь: тут тоже что-то есть.

В Заречье он поехал одиннадцатого, зная, что уже поздно.

Тимофей Карлович умер двадцать восьмого февраля, восьмидесяти восьми лет, и его похоронили на кладбище при богадельне, на дальнем краю, где кладут призреваемых.

Крест был обыкновенный, деревянный, с доской.

На доске стояло: «Карлыч. 88 л.».

Ремизов постоял.

Потом пошёл в контору, к смотрительнице, и сидел там час.

— Зарок с него сняли? — спросил он.

— Приезжали из Гильдии, — сказала смотрительница. — Через два дня. Чародей приезжал, при мне и при попечителе. Сняли, как положено, и бумагу составили.

— Он что-нибудь оставил?

— Ничего, — сказала она. — Книгу. Он с ней сорок три года не расставался, только я её ни разу открытой не видала.

— Где она?

Смотрительница ушла и принесла.

Книга была старая, в потёртом кожаном переплёте, и Ремизов открыл её впервые за всё это время.

Это оказался лечебник — обыкновенный, гильдейского издания, годов сорокалетней давности, о простудных и горячечных болезнях.

Он был чистый, без единой пометы, и, судя по корешку, его действительно не открывали.

Ремизов долго его листал и наконец нашёл.

На последнем чистом листе, тем же мелким сухим почерком, каким пишут лекари, была одна строка.

«Я не жалею. Т. К.»

Он посмотрел на неё и подумал, что старик, вероятно, написал это в первый год.

Или в сорок третий.

По почерку было не разобрать, и в этом, наверное, и был весь ответ.

— Возьмите, — сказала смотрительница. — Кому она тут.

— Не возьму, — сказал Ремизов. — Мне сказано ничего с собой не иметь.

Он положил книгу на стол.

— Отдайте её вашему лекарю, — сказал он. — Тому, что раз в месяц. Пусть лежит у него.

Двенадцатого марта Дуняша пришла читать в последний раз.

Ей шёл двенадцатый год, читала она бегло и требовала настоящих бумаг, и Ремизов дал ей то, что лежало на столе, — копию сапожной мерки, снятую Гринькой.

Она прочла вслух, водя пальцем.

— «Ефим Дорохин, сплавщик. Уплачено два рубля сорок копеек. Осталось рубль шестьдесят». — Она подняла голову. — А кто это?

— Человек, который шесть лет лежит под чужим именем.

— А почему под чужим?

— Потому что его никто не искал.

Дуняша подумала.

— А теперь ищут?

— Теперь ищут.

— А кто?

— Гринька, — сказал Ремизов. — Григорий Осипович. Он теперь