Чужое имя на кресте - Александр Фрост

Разрешение на вскрытие могилы наместник подписал четвёртого марта.

Могилу вскрывали пятого, и это заняло полдня, потому что земля стояла мёрзлая на аршин.

Копали четверо от Опалева, приехавшие по одному слову.

Штоф работал два часа при двух фельдшерах и вышел серый.

— Мужчина, — сказал он. — Лет от сорока до пятидесяти пяти, точнее не скажу. Рост два аршина пять вершков. Шесть лет — это шесть лет, Андрей Ильич, там мало что осталось.

— Что осталось?

— Кости, волосы, зубы, обувь и то, что было из кожи, — сказал лекарь. — Кафтан истлел.

— Приметы?

Штоф посмотрел на свои записи.

— Три, — сказал он. — Первое: старый перелом правой ключицы, сросшийся неровно, лет за двадцать до смерти. Второе: недостаёт четырёх зубов слева, и лунки заросли давно.

— Третье?

— Третье интереснее, — сказал Штоф. — Сапоги.

Он поставил на стол то, что осталось от сапог: подошвы и куски голенищ.

— Смотрите на подошву. Гвозди в два ряда, каблук стоптан наружу.

Ремизов наклонился и смотрел долго.

— Крючницкие, — сказал он.

— Крючницкие, — согласился лекарь. — Пристанские. Такие носит вся Нижняя.

Он ходил вокруг этого полдня и всё не мог назвать себе, что его беспокоит.

Потом назвал.

— Тихомир Спиридонович. Отчего он остался в Стрежне?

Кулага поднял голову.

— Что?

— Человек умирает нарочно, чтоб уйти от сорока одной тысячи долгу, — сказал Ремизов. — Он свободен. Он может ехать куда хочет: в столицу, в Оверье, за тысячу вёрст. Его никто не ищет, он покойник.

— И?

— И он остаётся в том же городе, — сказал Ремизов. — В четырёх верстах от собственной вдовы. Он шесть лет ходит по тем же улицам, ведёт книги на мучном складе и покупает сапоги у того же сапожника.

Подьячий отложил трубку.

— Он рисковал каждый день, — сказал Ремизов. — Его мог узнать всякий. Его узнали вы — с одного взгляда, через шесть лет, по рубцу на губе.

— Я его двадцать лет видел.

— И таких, как вы, в этом городе сотня, — сказал Ремизов. — Он это знал лучше меня.

Он подошёл к окну.

— Так отчего он не уехал?

Кулага долго не отвечал.

— А куда? — сказал он наконец.

— Куда угодно.

— Андрей Ильич. — Подьячий надел очки, потом снял. — Ему было сорок восемь лет. Он тут родился, тут торговал, тут ходил в баню по вторникам и знал, у какого лабаза дешевле овёс. Вы ему предлагаете начать с ничего в чужом городе, где он никто.

— Он и тут стал никто.

— Он тут стал никто в знакомом месте, — сказал Кулага. — Это, знаете ли, разные степени ничего.

Ремизов стоял у окна и не оборачивался.

— Он потерял имя, дом, торговлю, жену и сорок восемь прожитых лет, — сказал он. — И остался в четырёх верстах.

— И завёл вторую жизнь, — сказал подьячий. — И, судя по дому и по геранькам, недурную.

— Утонувший, — сказал Сазонов. — Ваше высокородие, у нас в тот ледоход, кроме парома, ещё двое утонули. Так всякую весну.

— Заявляли?

— По одному заявили, — сказал квартальный. — Кузнец с Гончарной, его нашли в апреле.

— А второй?

— А второго не заявляли, — сказал Сазонов. — Второй утонул шестого апреля с плота, при сплаве. Мужики видели, багром искали, не нашли, и пошли дальше.

— Кто он?

— Не знаю, — сказал квартальный. — Я тогда только-только третий год служил. У нас в те годы на нижней стороне вообще ничего не записывали.

Ремизов сидел над этим вечером и понимал, что упирается.

Труп с крючницкими сапогами и старым переломом ключицы. Утонувший в ледоход шесть лет назад. Не заявленный.

Он взял чистый лист и написал сверху то, что писал всегда.

«Что нужно проверить».

И под ним:

«Кто пропал в Стрежне между 20 марта и 10 апреля того года».

«Артельные книги: пристань, сплав, лесные».

«Приход в город: постоялые дворы, ночлежные».

«Волостные запросы: кто ушёл на заработки и не вернулся».

Он посмотрел на четыре строки и посчитал.

Четыре строки — это было полтора месяца работы.

У него оставалось семь дней.

Забела приехал восьмого марта и застал управу в состоянии, которого не ожидал.

На столах лежали артельные книги в четыре стопки. Гринька считал. Кулага писал запросы в волости. Сазонов ушёл по ночлежным.

— Я, кажется, не вовремя, — сказал магистр.

— Вы вовремя. Садитесь.

Забела сел и посмотрел вокруг.

— Через четыре дня, — сказал он.

— Через четыре.

— Андрей Ильич, я приехал сказать вам две вещи, и обе неприятные.

— Говорите.

— Первое. Обряд длится одиннадцать суток, и все одиннадцать вы будете в подклете. Не выходя.

— Я знаю.

— Второе, — сказал Забела. — Вы не вернётесь в эту комнату. Что бы ни вышло. Ежели обряд удастся — вас тут не будет. Ежели не удастся — вас всё равно тут не будет, потому что двадцать четвёртого числа приезжает ваш преемник.

Ремизов положил перо.

— Кто?

— Из столицы. Надворный советник, тридцати шести лет, по особым поручениям. Пыжов его рекомендовал.

— Хороший?

— Не знаю, — сказал магистр. — Я его не видел.

Он оглядел стопки книг.

— Что это?

— Артельные книги за шесть лет назад, — сказал Ремизов. — Мы ищем сплавщика Ефима Дорохина, который не пришёл за сапогами.

Забела помолчал.

— Через четыре дня вы отправляетесь туда, куда за триста лет не отправлялся никто, — сказал он. — И вы ищете сплавщика.

— Да.

— Отчего?

Ремизов посмотрел на стопки.

— Оттого, что его никто не искал шесть лет, — сказал он. — А через четыре дня у меня не будет такой возможности.

Он отдал их Гриньке в тот же вечер.

Не дело — работу.

— Артельные книги на тебе, — сказал он. — Пристань, сплав, лесные, все за тот год. Ищи не пропавшего. Ищи того, за кем осталась невыплаченная доля.

— Почему долю?

— Потому что живой за долей придёт, — сказал Ремизов. — А за мёртвым она так и лежит, покуда артель через год не разделит. И в книге против неё будет помета.

Гринька записал.

— Сазонову — постоялые дворы и ночлежные. Кулаге — волостные запросы, семнадцать волостей, как в позапрошлом году.

— А вам?

— А мне — сапоги, — сказал Ремизов.

Он потратил на них два дня и на второй нашёл.

Сапожников, ставящих гвозди в два ряда, в Стрежне было семеро. Пристанских шил один — Кондрат Ситников, тот самый, у которого в первую зиму покупал сапоги напарник Кривого Сеньки.

Ситников работал по мерке и мерки хранил.

— Шесть лет, — сказал он. — Ваше высокородие, у меня мерки за двенадцать лет, я их не выбрасываю, потому что человек второй раз приходит.

— Мне нужен один. Нога двенадцать вершков без четверти, подъём высокий, правая на полвершка длиннее левой.

Сапожник ушёл в заднюю