Чужое имя на кресте - Александр Фрост

— Двое, — сказал он. — За двенадцать лет двое таких.

— Кто?

— Один жив, — сказал Ситников. — Он у меня и нынче шьёт, крючник с Нижней, Пантелей.

— А второй?

Сапожник повернул дощечку.

На ней химическим карандашом, полустёртым, было написано:

«Ефим Дорохин, сплавщик. Уплачено 2 р. 40 к. Осталось 1 р. 60 к.».

И ниже, другой рукой и позже:

«Не пришёл».

Ремизов держал дощечку двумя пальцами.

— Кондрат. Когда это писано?

Сапожник посмотрел.

— Мерка весенняя, — сказал он. — Тут в углу «март» стоит. А «не пришёл» я через полгода приписываю, когда доски перебираю.

— Он заплатил вперёд два сорок?

— Половину, — сказал Ситников. — Так у меня заведено: половину вперёд, половину при получении.

— И сапоги остались у вас?

— Остались, — сказал сапожник. — Год стояли, потом я их продал, ноги-то редкие.

Он вдруг остановился.

— Погодите, — сказал он. — Ваше высокородие, а как же он в них утонул, ежели они у меня стояли?

Ремизов положил дощечку на прилавок.

— В том и дело, Кондрат, — сказал он. — Значит, у него была ещё пара, шитая тобою же, годом или двумя раньше. Ищи по той же мерке.

Ситников ушёл и вернулся через двадцать минут.

— Есть, — сказал он. — Позапрошлым годом до того. Та же нога, та же мерка. «Ефим Дорохин, сплавщик. Уплачено сполна».

Он положил вторую дощечку рядом с первой.

— Он у меня, стало быть, второй раз шил, — сказал сапожник. — Значит, первые сносил.

— Значит, ходил в них два года и утонул в них, — сказал Ремизов.

Он смотрел на две дощечки.

Шесть лет никто не знал, кто лежит на Заречном кладбище под чужим крестом.

А имя всё это время стояло на сосновой дощечке в задней комнате сапожной лавки на Пятницком, вместе с недоплаченным рублём шестьюдесятью копейками.

— Гринька, — сказал он. — Дорохин Ефим. Сплавщик. Ищи в артельных книгах.

— А если его там нет?

— Тогда в волостях, — сказал Ремизов. — Тогда в семнадцати волостях. У нас четыре дня.

Ефима Дорохина в артельных книгах не было.

Гринька перебрал одиннадцать книг за два дня — пристань, три сплавные артели, две лесные, кожевенную, мучную, бондарную, крючницкую и артель плотогонов — и не нашёл ни одной строки.

— Нету, — сказал он девятого марта, серый от бессонницы. — Ваше высокородие, я по буквам смотрел. Дорохиных четверо: Пров, Сидор, Аграфена и ещё Пров. Ефима нет.

— Значит, он не артельный.

— Сплавщик и не артельный?

— Сплавщик бывает подённый, — сказал Кулага. — Плотогоны берут на весну кого попало: пришёл, нанялся на сплав до Оверья, дошёл, получил и ушёл. Таких в книгу не пишут, им платят из рук.

Ремизов посмотрел на карту.

— Стало быть, он пришлый.

— Стало быть, пришлый.

— И пришёл на весенний сплав.

— И пришёл на весенний сплав, — согласился подьячий. — Как приходят каждую весну человек четыреста, из семнадцати волостей и из трёх губерний.

Волостные запросы Кулага разослал шестого, и первый ответ пришёл десятого.

«Дорохиных в волости не значится».

Второй пришёл в тот же день.

«Дорохин Ефим Прокопьев, тридцати одного года, состоит на месте».

Третий — одиннадцатого.

«Дорохин Ефим Саввин, шестидесяти семи лет, умер в прошлом году».

— Четырнадцать волостей молчат, — сказал Кулага. — Раньше апреля не ответят.

— У меня один день.

— У вас один день, — сказал подьячий.

Одиннадцатого марта Ремизов сделал то, чего не делал за четыре года ни разу: он бросил дело на середине и весь день занимался посторонним.

Он сдавал управу.

Это заняло девять часов и оказалось делом бумажным и унылым: сорок два незакрытых производства, опись имущества, ключи, печать, книга приказов, расписка о сдаче дел помощнику Осташеву Г. О.

Гринька расписывался и трижды сажал кляксы.

К шести часам всё было кончено, и в передней комнате стало нечего делать.

— Ваше высокородие, — сказал Гринька.

— Я больше не ваше высокородие, — сказал Ремизов. — С шести часов ты.

— Я не про то.

Он стоял со своей книжкой, как стоял четыре года назад в шинели поверх ночной рубахи.

— Я про Дорохина, — сказал он. — Вы уедете, а он останется.

— Останется.

— И я его найду, — сказал Гринька. — Я вам обещаю. Я четырнадцать волостей дождусь и найду, и крест поменяю.

Ремизов посмотрел на него.

— Не обещай, — сказал он.

— Отчего?

— Оттого, что через месяц у тебя будет сорок два дела и новый начальник, — сказал Ремизов. — И ты вспомнишь, что обещал, и тебе будет стыдно, и от стыда ты станешь про это думать хуже. Не обещай. Просто держи его в списке.

Он взял со стола свой последний чистый лист и написал на нём сверху: «Что нужно проверить».

Потом четыре строки, которые уже знал наизусть.

И отдал.

— Держи его в списке, — повторил он. — Двадцать первым. И раз в месяц смотри, не сдвинулся ли он на двадцатое.

Наместник вызвал его десятого, в последний раз, и разговор вышел короткий и скверный.

— Я подписал представление о вашем преемнике, — сказал Тучков-Заречный. — И это было последнее, что я сделал по вашей части.

— Он хорош?

— Не знаю, — сказал наместник. — Пыжов пишет, что толков и упрям. Мне этого мало, но выбирать не приходится.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Андрей Ильич, я вам скажу то, что говорить не надо, и после мы это забудем.

— Слушаю.

— Я четыре года при вас был лучше, чем я есть, — сказал Тучков-Заречный. — И меня беспокоит не то, что вы уедете. Меня беспокоит, что через год я стану прежним и не замечу этого.

Ремизов молчал.

— Не утешайте, — сказал наместник. — Я не жалуюсь. Я просто хочу, чтобы это было сказано вслух хоть один раз.

Он встал и подошёл к окну.

— И вот вам моя просьба, единственная за четыре года. Когда вы там окажетесь — не думайте о нас.

— Отчего?

— Оттого, что вы человек упрямый и станете думать, — сказал наместник. — А вам надо будет жить сначала. Мы тут справимся. Плохо, медленно, с ошибками — а справимся.

Он обернулся.

— И, между прочим, справимся не потому, что вы нас выучили. А потому, что вы нам показали, что можно иначе. Это, знаете ли, крепче выучки.

Прощаться он не умел и потому не прощался.

Он просто в последние дни заходил.

К Кулаге — домой, девятого. Подьячий доживал в управе последний год и уже перевёз половину книг на квартиру, и они лежали у него стопками по всем углам.

Они сидели час и говорили о деле Дорохина, потому что о другом говорить было нельзя.

Потом Кулага сказал:

— Я вам письмо написал.