Чужое имя на кресте - Александр Фрост

Забела дочитал до середины и остановился.

— Дальше, — сказал Ремизов.

Магистр читал.

«Носитель обнаружен на четвёртые сутки поиска. Мужчина, тридцати четырёх лет, находящийся в состоянии отделения сути, начавшемся и не завершённом.

Продолжительность состояния к моменту обнаружения — по расчёту от восемнадцати до двадцати суток.

Согласие носителя».

Забела остановился снова.

— Читайте, — сказал Ремизов.

— «Согласие носителя не получено», — прочёл магистр. — «Носитель в сознание не приходил и на обращение не отвечал.

Ввиду срочности, определяемой тем, что отделение близилось к завершению, и ввиду отсутствия иного носителя, обнаруженного за четверо суток поиска, перенос произведён по разрешению магистров».

В комнате было очень тихо. Работали трое чародеев, и один из них перестал работать.

— Дальше есть? — спросил Ремизов.

— Есть, — сказал Забела. — Одна строка.

— Читайте.

— «Особое мнение магистра Ольхина Л. Д.: полагаю производство без согласия недопустимым».

Забела сложил лист.

— Он был против, — сказал он. — И он остался при особом мнении, и это записано, и потому оно и лежит в деле четыре года.

Ремизов сидел на своём стуле.

Он думал не о согласии.

Он думал о том, что человек, единственный написавший это, четыре года спустя три недели подряд сверял по вечерам опись поступлений и был убит в архиве за то, что дошёл до передаточного реестра.

И что он, Ремизов, вёл то дело, не зная о нём ничего.

— Восемнадцать суток, — сказал он вслух.

— Что? — спросил Забела.

— От восемнадцати до двадцати. Так в расчёте?

— Так.

Ремизов встал.

Он не вставал шесть суток, и его повело.

— У меня в памяти дыра в девятнадцать дней, — сказал он. — Ровно девятнадцать. С двадцать четвёртого октября.

Он посмотрел на магистра.

— Я всё это время думал, что она от переноса. Что она вроде вывиха: суть отделяли — и оторвали край.

— А теперь?

— А теперь я знаю, что там ничего не было, — сказал Ремизов. — Девятнадцать суток я лежал и не приходил в сознание. Мне нечего вспоминать. Дыры нет. Есть девятнадцать дней, которых я не прожил.

На седьмые сутки к нему пустили Гриньку.

Это устроил Забела — «носителю дозволяется свидание по делу службы», и формулировка была натянута так же, как натягивал их сам Ремизов четыре года подряд.

Гринька вошёл боком, с папкой, и остановился у края мелового рисунка.

— Не переступай, — сказал Ремизов. — Говори оттуда.

— Я на минуту.

— У тебя четверть часа. Докладывай.

Помощник — начальник Сыскной управы города Стрежень Григорий Осипович Осташев, двадцати четырёх лет, — раскрыл папку и стал докладывать, и голос у него сначала дрожал, а на третьей фразе перестал.

— Ответы из волостей: пришло ещё шесть, все пустые. Осталось восемь. Постоялые дворы Сазонов обошёл — ничего, за шесть лет книги не сохранились нигде, кроме двух.

— Дальше.

— Я пошёл иначе, — сказал Гринька. — Я взял артель плотогонов и стал искать не имя, а долю. Подённым платят из рук, но у них есть расчётная тетрадь на весну, для себя.

Ремизов подался вперёд.

— Есть?

— Есть, — сказал Гринька. — Весна того года, вторая ходка на Оверье. Нанято двадцать два человека подённых, из них двадцать один получил расчёт.

— А двадцать второй?

— А против двадцать второго стоит помета: «утоп, деньги у старосты». — Помощник поднял глаза. — И написано имя. «Ефимка».

— Только имя?

— Только имя, — сказал Гринька. — Фамилий подённым не пишут.

Он закрыл папку.

— Но это он, ваше высокородие. Он самый. У меня сапожная мерка и артельная помета, и обе про весну того года, и обе про Ефима, и обе про утонувшего.

Ремизов молчал.

— Ты его нашёл, — сказал он наконец.

— Я его наполовину нашёл, — сказал Гринька. — У меня есть имя и нет фамилии. Восемь волостей молчат.

— Дождёшься.

— Дождусь, — сказал новый начальник управы. — Я вам не обещал, я просто дождусь.

На восьмые сутки Дементий Лукич сказал, что можно снимать мерную запись якоря.

Он сказал это буднично, за работой, как говорят «пора обедать».

— Зачем? — спросил Ремизов.

— По расчёту, — сказал старик. — Перед завершением обряда снимается мерная запись обеих сторон и сличается. Ежели сходится — переносим.

— А если не сходится?

— Не сходится не бывает, — сказал чародей. — Это тело и тело.

Работали до вечера.

Ремизов сидел на стуле и смотрел, и ему в первый раз за восемь суток стало любопытно: он не понимал, каким образом можно померить то, чего тут нет.

В восьмом часу Дементий Лукич выпрямился и сказал:

— Есть.

Двое других подошли и стали рядом.

Старик диктовал, а младший из чародеев записывал на большом листе, и Ремизов со своего стула видел, как ложится столбец.

Он видел его вверх ногами, и это его не смутило: он четыре года читал ведомости вверх ногами через стол.

Рост — два аршина пять с половиной вершков.

Обхват груди — двадцать три.

Обхват головы — девять с четвертью.

Возраст — тридцать четыре.

Вес.

Младший чародей записал цифру и поднял голову.

— Дементий Лукич.

— Пиши.

— Тут ошибка.

— Пиши, что вышло, — сказал старик.

Тот записал.

Тридцать один фунт.

Ремизов смотрел на этот столбец очень долго.

Он читал такие столбцы три года. Он знал форму двенадцатую наизусть. Он держал в руках свою мерную запись, снятую при поступлении и перед производством: сто семьдесят два фунта и сто пятьдесят три.

Тридцать один фунт.

— Дементий Лукич, — сказал он.

Старик не обернулся.

— Дементий Лукич.

— Слышу.

— Сколько весит человек?

Чародей стоял к нему спиной, и было видно, как он держится за край рисунка.

— Ваше высокородие, — сказал он. — Дайте нам ночь. Мы пересчитаем.

— Сколько весит человек?

Старик не ответил.

Ответил Забела — от стены, тихо и внятно, потому что он был магистр и потому что кто-то должен был.

— Сто шестьдесят, — сказал он. — Сто семьдесят.

— А тридцать один?

Забела молчал.

— Михаил Тарасович. Что весит тридцать один фунт при росте в два аршина пять с половиной вершков?

— Не знаю, — сказал магистр.

— Знаете.

Забела опустил глаза.

— Кости, — сказал он.

Пересчитывали всю ночь.

Ремизов не спал и они не спали. Дементий Лукич трижды начинал заново и на четвёртый раз, в шестом часу утра, сел прямо на пол и долго молчал.

— Не ошибка, — сказал он.

— Точно?

— Мы сняли шесть раз, — сказал старик. — Тридцать один фунт, тридцать один с осьмушкой, тридцать. Рост тот же. Обхват головы тот же. Возраст тот же — тридцать четыре.

— Отчего возраст тот же?

— Оттого, что возраст берётся при отделении, — сказал Дементий Лукич. — Он не идёт дальше. У якоря нет лет.

Он посмотрел на свои руки.

— Ваше высокородие, я семьдесят один год живу и сорок лет считаю обряды.