Чужое имя на кресте - Александр Фрост
Девочка посмотрела на бумагу.
— А вы?
Ремизов не ответил сразу.
— А я, — сказал он, — сегодня уезжаю.
— Насовсем?
— Насовсем.
Она положила бумагу на стол, ровно, углом к углу, как он её приучил.
— Тогда я его найду, — сказала она.
— Ты?
— Я вырасту и найду, — сказала Дуняша. — Если Гринька не успеет.
В шесть часов пополудни двенадцатого марта он вышел из дому на Мытной.
Он не оборачивался и знал, что Степанида стоит в окне, потому что она стояла в окне всякий раз, когда он уходил на ночь, четыре года подряд.
До Соборной было четверть часа.
Он шёл пешком, потому что вечер был тёплый, первый тёплый вечер за зиму, и с крыш капало, и на Приказной у лавки готового платья мальчишки сбивали палкой последнюю сосульку.
У ворот Гильдии стоял Забела.
— Пришли, — сказал магистр.
— Пришёл.
— Одиннадцать суток, — сказал Забела. — Андрей Ильич, я вам говорю последний раз, и после уже не спрошу. Вы согласны?
Ремизов постоял.
Он смотрел на Соборную — на гильдейские фонари, которые загорались один за другим ровным холодным светом, не мигая и не коптя, — и думал, что за четыре года так и не заставил себя признать, что они не электрические.
— Согласен, — сказал он.
Забела кивнул и отворил калитку.
— Одно скажу, покуда мы во дворе, — сказал он. — В подклете уже девять человек, и все они полагают, что делают то, чего триста лет не делал никто. Они будут работать хорошо.
— А вы?
— А я буду сидеть у стены и смотреть, — сказал магистр. — Как в позапрошлом году.
Они пошли через двор.
— Михаил Тарасович, — сказал Ремизов. — Один вопрос, покуда мы не вошли.
— Спрашивайте.
— Протокол моего обряда. Тот, четырёхлетней давности. Он существует?
Забела остановился.
— Существует, — сказал он.
— Где?
— В столице. Двенадцать листов, как всякий.
— Я его не видел.
— Вы его и не могли видеть, — сказал магистр. — Дела действующих обрядов закрыты, покуда обряд не завершён. Ваш не завершён: обратный переход есть вторая половина того же обряда.
Он посмотрел на Ремизова.
— Отчего вы спрашиваете сейчас?
— Оттого, что через одиннадцать суток спрашивать будет некому, — сказал Ремизов.
Забела помолчал.
— Я его затребовал в январе, — сказал он. — Как ведущий магистр. Он придёт с почтой числа семнадцатого-восемнадцатого.
— То есть на шестые сутки.
— На шестые сутки, — сказал Забела. — И, Андрей Ильич, я его прочту вам вслух, ежели вы попросите. Вам туда нельзя будет выходить, а слушать вам никто не запретит.
Он взялся за скобу двери в подклет.
— Просить будете?
— Буду, — сказал Ремизов.
Глава 49
Обряд был длинный и скучный, и этого Ремизов не ожидал.
Он думал, что будет страшно. Он приготовился к страху, как готовятся к холодной воде, и первые сутки ждал его и не дождался, а на вторые понял, что бояться нечего, потому что ничего не происходит.
Комната была та же — круглая, в подклете, без окон. Меловой рисунок занимал весь пол и уходил под стены. Стул стоял в середине.
Девять чародеев работали посменно, по трое. Они не разговаривали с ним и почти не разговаривали между собой, и это было похоже не на чародейство, а на то, как артель ставит сруб: медленно, по частям, с промерами.
Ему велено было сидеть.
Он сидел.
На третьи сутки он попросил бумаги, и ему дали, и он стал писать.
Он писал всё подряд, потому что делать было нечего.
Он написал соображения по делу Дорохина — четырнадцать страниц, — и с ними закончил на четвёртые сутки.
Потом он стал писать наставление заново.
Не переписывать — писать так, как не мог писать три года, когда над каждым разделом стоял Гринька и спорил, а над Гринькой стояли сорок дел.
Он написал раздел о том, чего он за четыре года так и не сумел выучить.
«О пределах метода», — написал он сверху.
И под этим:
«Всё, чему учит настоящее наставление, годится для того, чтобы установить, что произошло. Оно не годится для того, чтобы решить, что с этим делать.
Дознаватель, установивший истину, всякий раз оказывается перед вопросом, на который в его науке ответа нет: кому эту истину сказать, в каком виде и когда.
Автор за четыре года службы шесть раз ошибся в этом и ни разу — в первом.
Из шести ошибок пять состояли в том, что истина была сказана слишком поздно; одна — в том, что она была сказана человеку, который стоял на виду.
Из этого автор не выводит правила, потому что правила тут нет».
Он перечитал и оставил как есть.
На пятые сутки старший чародей заговорил с ним впервые.
Ему было под семьдесят, звали его Дементий Лукич, и он был из столицы.
— Отклик устойчив, — сказал он. — Мы держим его вторые сутки без потери.
— Это хорошо?
— Это невиданно, — сказал старик. — В пробе мы теряли его трижды за четверть часа. Теперь он стоит.
Он сел на пол, у края мелового рисунка, потому что стульев в комнате больше не было.
— Я вам объясню, — сказал он. — Не для утешения, а потому, что вы четыре дня сидите и молчите, и это на вас, я вижу, ложится.
— Объясните.
— Обряд идёт с двух сторон, — сказал Дементий Лукич. — Мы держим здешнюю. Тамошнюю держит якорь.
— Якорь ничего не держит. Он не знает, что мы тут.
— Якорь и не должен знать, — сказал чародей. — Он не участвует. Он есть.
Он пошевелил пальцами, ища слово.
— Представьте себе верёвку, — сказал он. — Мы тянем за один конец. За второй никто не тянет, второй просто к чему-то привязан. И вот покуда он привязан — мы можем тянуть.
— А если отвяжется?
— Тогда мы вытянем верёвку и на конце ничего не будет.
Восемнадцатого марта, на шестые сутки, приехала почта из столицы.
Забела вошёл в круглую комнату в третьем часу пополудни с картонной папкой в руках, и по его лицу Ремизов понял, что тот её уже прочёл.
— Пришло, — сказал магистр.
— Читайте.
Забела посмотрел на чародеев. Дементий Лукич кивнул, не поднимая головы.
Магистр сел на пол у стены, развязал тесёмки и стал читать вслух.
«Дело о производстве обряда переноса. Год 1187-й».
Первые восемь листов были расчёты. Забела читал их ровно, столбец за столбцом, и Ремизов слушал и понимал, что слушает свои собственные меры: рост, вес, обхваты, возраст. Снятые дважды.
Девятый лист был перечень участников. Девять чародеев первой ступени, поимённо. Двое из тех, кто сидел сейчас в этой комнате.
Десятый — расход. Шесть тысяч четыреста рублей.